Вой­на и все трудности, связанные с нею, отразились на деятельности учреждений народного образования, в том числе и в Коми автономии. Затронули эти перемены и Коми государственный педагогический институт (КГПИ).
Потребовалась коренная перестройка всех сторон учебной, научной и воспитательной работы КГПИ. С началом вой­ны жизнь вуза приняла суровый, напряженный и более организованный характер. Необходимо было как можно быстрее пополнить школы автономии педагогами, которые должны были заменить ушедших на фронт работников. Учащиеся выпускных курсов (69 чел.) уже в начале июля (до 8 июля) сдали госэкзамены и получили дипломы о присвоении звания учителя средней школы.
Однако, несмотря на то, что государственные экзамены были проведены в сжатые сроки, каких‑либо послаблений в требованиях к знаниям выпускников члены комиссии, по словам студентов, не допускали: готовиться к экзаменам все военные годы «приходилось серьезно» [1, с. 58–59].
В июне 1941 г. все студенты-­призывники невыпускных курсов стали в срочном порядке сдавать текущие экзамены и отправлялись на фронт. В результате военного призыва численность студентов уменьшилась более чем в два раза. Одна из сотрудниц института вспоминает, что «в первый же год все мужское студенчество ушло на фронт», «парней можно было сосчитать по пальцам». Из числа студентов и работников института на военную службу было призвано 248 чел. [1, с. 4, 26; 2, с. 12–13; 3, с. 27].
Многие студенты досрочно приступили к педагогической деятельности и переводились на заочное отделение.
Срок обучения был сокращен на год, поэтому продолжительность учебных занятий была увеличена и составила семь-восемь часов в день. Вступительные экзамены отменялись. Были ликвидированы и зимние каникулы, а летние – существенно сокращены, много каникулярного времени учащиеся проводили на работах в подсобных и учебных хозяйствах вуза, выполняли работы по ремонту, заготовке топлива, сельскохозяйственных работах. На лето институт пустел.
Вследствие занятости студенчества на общественных работах учебный год начинался не ранее 1 октября (а часто и гораздо позже). Летние каникулы студентов заменил оборонно-­трудовой лагерь, преподаватели так же работали без отпуска. Занятия нередко (особенно в 1942 и 1943 гг.) приходилось проводить после работы, вечером.
Однако, несмотря на все сложности, в пединституте не прекращалась учебная и научная деятельность преподавателей и студентов. Надо заметить, что главной трудностью военного времени первоначально были даже не материальные проблемы. Непросто было организовать учебный процесс из-за того, что резко сократилась и штатская численность преподавательского состава – почти на 40 единиц. Это не могло не сказаться на структуре вуза. Из четырех деканов осталось два. М. А. Выборов был вынужден совмещать обязанности руководителя физико-­математического и естественного факультетов, М. П. Богомолов – исторического и литературного. В сентябре 1941 г. пришлось закрыть пединститутский рабфак.
Несколько смягчило ситуацию с преподавательскими кадрами прибытие в Сыктывкар эвакуированного из Петрозаводска Карело-­Финского университета. К тому времени, когда университет был возвращен обратно в Петрозаводск (это произошло летом 1944 г.), пединститут пополнился новыми работниками. В Сыктывкар приехали А. Г. Назаркин (ставший директором института), К. Г. Федин, К. Д. Петряев, Н. Н. Беллендер. Пришли в институт и его выпускники: А. Н. Панева, И. А. Голосов, ведущие педагоги из школ города: А. И. Кипрушева, А. М. Звягин, М. А. Флоренская, А. А. Попов, Д. Д. Красильников [1, с. 95].
И все же полностью снять проблемы с преподавательским составом не удалось. На начало 1944/45 учебного года в институте числился 51 педагог. Но среди них было только 4 профессора и 12 доцентов. Педагоги получали в тот период сравнительно небольшую заработную плату: профессор – 2,3 тыс. руб., доцент – 1,2 тыс. руб., ассистент – 700 руб. Непростым было и материальное положение студентов, ведь они платили за обучение [4, с. 22]. В целях сохранения студенческого контингента и помощи семьям фронтовиков в июле 1941 г. СНК СССР было принято решение об освобождении от оплаты за обучение в вузах и техникумах детей рядового и младшего начальствующего составов, призванных в ряды Красной армии.
Совместная учебная и трудовая деятельность способствовала достижению единства студенческого и педагогического коллективов, помогала решению главной задачи, которая стояла перед институтом – подготовки учительских кадров для школ автономии.
В учебно-­производственном плане Коми пединститута на 1941/42 учебный год отмечалось: «В условиях Отечественной вой­ны задача перед институтом заключается в подготовке в сжатые вполне подготовленных в своей области, преданных делу Коммунистической партии, воспитанных в духе советского патриотизма и готовых в любую минуту стать в ряды защитников Родины учителей средних и неполных средних школ. Военная обстановка требует от коллектива института в целом и каждого его члена в отдельности перестройки работы применительно к требованиям военного времени» [5, с. 32].
Для достижения этой цели приходилось идти на чрезвычайные меры. Теперь педагогов в институте готовили за три года (вместо довоенных четырех). Порой срок учебы составлял и менее трех лет. Например, уже летом 1941 г. учебный год студентов выпускного, четвертого, курса был сокращен. В январе 1942 г. был досрочно выпущен и третий курс (он обучался в институте всего два с половиной года). Таким образом, в 1943 г. выпуска в институте не было. В дальнейшем студенты обучались в вузе три года. И это несмотря на то, что власти летом 1941 г. говорили о нецелесообразности досрочного выпуска студентов, но надо было восполнить нехватку учительства в школах. При институте пришлось даже организовать девятимесячные курсы для окончивших десятый класс школы. По окончании курсов они направлялись на работу в школы [6].
Администрация и комсомольская организация пединститута вели активную работу по обеспечению вуза абитуриентами. При этом особое внимание уделялось увеличению в новом приеме доли представителей коренного населения [1, с. 49–50, 79]. Хотя в военные годы в институт принимали без экзаменов всех успешно окончивших школу по результатам собеседования, все равно постоянно отмечался недобор [7, с. 571]. И все же предпринимаемые меры давали результаты: прием в институт, несмотря на военные сложности, постепенно нормализовался.
Потребовалась и перестройка учебно-­воспитательной работы. Серьезное внимание уделялось патриотическому воспитанию: на занятиях немало времени стало отводиться изучению героического прошлого советской родины, мирового значения русской науки и культуры, шло усиление лекционной пропаганды, началось еженедельное проведение политинформации. Политико-­воспитательная работа велась и через стенгазеты, художественную самодеятельность, военно-­спортивные мероприятия. Часто организовывались митинги [5, с. 32–33].
Педагоги вели пропагандистскую работу среди населения республики. Особенно активны были К. Д. Петряев, А. Ф. Вехова, К. В. Сивков. Характерна тематика докладов и лекций: «Фашизм – враг культуры», «Освободительные вой­ны русского народа», «Братский союз народов СССР в Великой Отечественной вой­не», «Стратегия и тактика партии по вопросам вой­ны, мира и революции».
Огромное внимание стало уделяться военно-физической подготовке. Учили строевому и стрелковому делу. За зданием пединститута была свободная площадь, где был оборудован плац. Там студенты ползали по-пластунски, изучали материальную часть винтовки, стреляли. В пединституте и Карело-Финском университете военной подготовкой руководил военком Ф. Д. Балашов. В целом военное дело было поставлено в пединституте и университете весьма неплохо, и главное, те знания, что были получены при обучении, пригодились затем бывшим студентам на фронте [1, с. 49, 64–65, 132].
Военное дело фактически заменило физкультурную подготовку. Возобновление спортивных мероприятий в институте относится уже к весне 1945 г. [8, с. 47].
Военная пора заставляла вносить и иные, весьма необычные, но вынужденные изменения в учебный план. Обязательным стало обучение сельскохозяйственному делу. Оно шло под строгим контролем директората «на основе высокой требовательности и твердого усвоения каждым учащимся всей программы» [1, с. 37–38, 41–42].
В конце 1942 г. на всех курсах и факультетах Карело-Финского университета и пединститута была введена и такая учебная дисциплина, как «Сплавное дело» (годовым объемом до 60 часов). Обучение сплавному делу считалась подготовительной работой «к оказанию помощи фронту». Посещение занятий было обязательным, более того, в приказе по университету предупреждалось, что «студенты, пропускающие учебные занятия по этой дисциплине, будут считаться как дезорганизаторы тыла» [там же, с. 61–62].
Помимо учебной программы студенты обучались на созданных в вузе курсах, которые готовили пулеметчиков, стрелков, лыжников, шоферов, мотоциклистов, медсестер, трактористов. Была организована военная подготовка (более 120 чел. занималось в группах самозащиты). В институте было создано народное ополчение [8, с. 32].
Не останавливалась в институте и научная работа. Конечно, обстановка военного времени не могла не сказаться на тематике научных исследований сотрудников института. В одном из постановлений ученого совета института подчеркивалось, что при составлении планов научной работы необходимо руководствоваться задачами обороны Родины. Поэтому преподаватели разрабатывали следующие научные темы: «Морально-­политическое единство советского народа», «В. И. Ленин о германском империализме», «Воспитание патриотизма в коми школах в условиях Великой Отечественной вой­ны», «Коммунистическая партия – организатор борьбы с немецко-­фашистскими захватчиками», «Проблемы национально-­освободительной борьбы в русской классической литературе». Преподавателями-­естественниками поднимались темы, которые были связаны с использованием природных ресурсов региона.
Особо следует отметить экспедиции, организованные кафедрой коми языка и литературы: в 1942 г. преподаватели кафедры и студенты-­филологи под руководством А. И. Кипрушевой провели диалектологическое изучение Усть-­Куломского района республики [9, с. 41].
Примечательно, что именно в военные годы Коми пед­институт впервые объявил о приеме в аспирантуру. Прием осуществлялся по специальности коми язык и коми литература. Было выделено три места. Аспиранты обеспечивались квартирой и стипендией в размере 600 руб. [там же, с. 44].
В годы вой­ны в вузе разрабатывалось более 40 научных тем. Была подготовлена очередная книга «Ученые записки». Однако из-за недостатка средств она так и не была опубликована. Проводились и научные конференции. Надо отметить, что научные разработки преподавателей, начатые в военные годы, успешно были продолжены в мирное время, они выросли до серьезных публикаций и защит диссертационных работ.
Так что и наука, и учебный процесс, невзирая на военные сложности, совершенствовались, руководство республики и вуза задумывалось о будущем, о дальнейшем развитии образования, науки и экономического потенциала региона.
Конечно, военные сложности не могли не сказаться как на организации учебного процесса, так и на подготовке будущих педагогов. В 1945 г. из 94 выпускников педагогического и учительского институтов только 59 получили дипломы, а из 107 выпускников педагогических училищ аттестаты вручили всего 69 [10]. Наверное, во многом это было результатом трудностей военного времени.
Особые проблемы испытывало в годы вой­ны заочное обучение. Многие студенты-­заочники в силу понятной занятости по месту основной работы на сессии не являлись. Республиканское руководство старалось создать благоприятные условия для студентов-­заочников. Учителя-­заочники были освобождены от оплаты за обучение, от многих общественных обязанностей, им был предоставлен бесплатный проезд к месту учебы, они обеспечивались необходимой учебной литературой [11, с. 90–92].
Однако предпринятые руководством автономии меры не смогли существенно повлиять на ситуацию, которая складывалась в сфере заочного педагогического образования.
Когда исход вой­ны стал очевиден, власти самым серьезным образом поставили вопрос о качестве работы пединститута. В марте 1945 г. состояние учебной и политико-­воспитательной работы в Коми пединституте стало предметом рассмотрения на Бюро Коми обкома ВКП (б). А в сентябре этого же года вышло специальное постановление Бюро обкома партии «Об улучшении работы педагогических учебных заведений Коми АССР» [12, с. 29].
И все же, несмотря на сложности, с которыми столкнулся вуз, пытаясь должным образом организовать учебный процесс, ему удалось решать основную поставленную задачу: пополнять школы автономии квалифицированными учительскими кадрами.
За четыре военных года из стен педагогического и учительского института вышло более 500 учителей [5, с. 34].
Среди выпускников института военных лет много известных в республике людей: доктор сельскохозяйственных наук, директор института биологии (1965–1985) Коми филиала АН СССР И. В. Забоева, К. А. Гадельшин, долгие годы работавший в пединституте, в том числе и деканом историко-­филологического факультета, заслуженный учитель РСФСР Н. А. Огнева, заслуженный деятель науки и техники Коми АССР Е. А. Меньшикова, заслуженный деятель науки Коми АССР Т. И. Жилина, доцент Коми пединститута В. А. Попова, доцент Коми пединститута, ветеран Великой Отечественной вой­ны С. М. Кочев и мн. др.

Проблематика, связанная с исследованием ценностных ориентаций, является важным направлением политологии, психологии, философии, социологии и культурологии, поскольку ценности определяют поведение, мотивы и предпочтения индивидов и групп. Междисциплинарность только увеличивает исследовательский интерес и, конечно, предполагает совершенствование методики работы с историческими нарративами. В настоящей статье анализируется проблематика трансформации общественного сознания партийных функционеров, своей деятельностью связанных с пространством Русского Севера. Преимущественно речь пойдет об этапе позднего социализма, а точнее о 1960–1980‑х гг. (с уклоном в 1980‑е и начало 1990‑х гг.). Выбранный временной отрезок обосновывается имеющейся хронологической заданностью документов и соответствующей произведенной выборкой источников, сохраненных в центральных и региональных архивах. Однако отметим, что очерченность географических границ не обозначает, что процессы, происходящие на Севере, не могли быть отражением палитры общероссийских настроений и закономерностей. Тем не менее ввиду особых условий (аскетичность, удаленность, некоторая суровость, консервативность, неспешный, традиционно-­духовный уклад Русского Севера) они могли приобретать примечательные грани.
Исследование ценностных ориентаций представителей власти в СССР второй половины XX в. имеет довольно стойкий интерес и связано с изучением лакун социально-­политической истории. В данной связи нельзя не отметить работы о трансформации ценностных ориентаций советской элиты, связанные с именами А. С. Ахиезера (писавшего о кризисе ценностей, в том числе в среде представителей советской бюрократии) [1], М. С. Восленского (размышлявшего о системе привилегий, механизмов воспроизводства власти и ценностных установок номенклатуры) [2], Бестужева-­Лады (анализирующего качество жизни и предпосылки утраты морально-­нравственного стержня в партократических структурах) [3], В. А. Золотова (изучающего в том числе интересы советских управленцев, не соответствовавшие политике КПСС) [4], С. Н. Семанова (трактующего проблематику сохранения элитарных привилегий, борьбы за сохранение власть имущих позиций, а также скрепляющей общество и власть идеологии «строительства») [5, 6], Е. Ю. Зубковой (обследовавшей тематику взаимоотношений членов Политбюро, внутрипартийных конфликтов, карьерных траекторий представителей советской номенклатуры, а также политического сознания и моделей поведения послевоенной партийной элиты) [7], Д. В. Чербунина (рассматривающего вопросы стремления к личному обогащению, легализации капиталистических ценностей, монетизации привилегий, устранения идеологических барьеров) [8]. Кроме того, стоит назвать имена исследователей, занимающихся изучением эволюции ценностных ориентиров, идеологических и культурных представлений, управленческих практик локальной элиты, в том числе активности в отношении формирования региональной идентичности. Например, работы А. Б. Коновалова [9], Е. А. Хромова [10], В. В. Кондрашина, О. А. Суховой [11], Е. Н. Бадмаевой, Э. У. Омакаевой [12], Ю. С. Никифирова [13] и др.
Говоря о терминологическом аппарате, стоит отметить, что ценности – это совокупность убеждений, идеалов и принципов, внутренних важных и значимых ориентиров жизни. Они отражают мировоззрение, жизнеощущения, мировидение, жизненные установки и направленность народных интересов. На современном этапе одной из ключевых миссий историка, его первостепенной задачей является глубокое осмысление корневых факторов и глубинных причин траекторий исторических процессов, а вместе с тем и эволюции системы ценностей, оказывающих влияние на стабильность общественного устройства. При этом изучение ценностной парадигмы советской эпохи сопряжено с трудностями. Опросники часто подвержены социальной желательности, когда респонденты отвечают таким образом, чтобы выглядеть лучше в глазах окружающих. Выявление опросников как таковых также осложнено. Часто их можно обнаружить в массивах делопроизводственной документации. Так, например секретные материалы социологического обследования ВЦСПС за 1953 г. были сохранены в деле, фиксирующем проекты постановлений ЦК КПСС, информации и письма ВЦСПС о материальных и культурно-­бытовых условиях рабочих и служащих, ф. 5 – Центральный комитет КПСС Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ) [14, л. 40–57]. Кроме того, играет роль контекстуальная зависимость. Значение одних и тех же ценностей может различаться в зависимости от культурного контекста, исторического периода и социальных условий. Это усложняет сравнительные исследования и обобщение результатов.
Научные изыскания по поиску данных касательно обозначения черт сознания представителей власти обусловили введение в научный оборот эпистолярного наследия. Необходимо отметить, что работа с комплексами писем ведется систематически на протяжении ряда последних лет и имеет определенные результаты. Опубликованы работы о буржуазных тенденциях в социальной жизни, отношении к кадровой политике, материальному положению, стереотипах общественного поведения [15–18]. Имеющийся историографический задел и продолжающийся научный поиск привели нас к следующему определению. Ценностные ориентации могут включать как материальные, так и нематериальные аспекты, связанные с восприятием состояния здоровья, семьи, карьеры, свободы, творчества и духовности. Однако превалирующее число писем, направляемых в ЦК КПСС, местные органы власти, газеты, журналы, к общественным деятелям и писателям, касаются анализа управленческих стереотипов [19], эволюции представлений о праве пользования социалистической собственностью, накопительства, потребленчества [17], ценностных основ экономического поведения. При этом стоит отметить, что в основе проведенного изыскания лежало учтивое отношение к историческому происхождению и специфике личных документов, но и определение их весомого значения в изу­чении социальной истории, мироощущений людей прошлого и обогащении исторического знания.
Социально-экономические трансформации 1960–1970‑х гг. и последующие перестроечные события 1980‑х гг., происходившие в государстве и, соответственно, в пространстве Русского Севера безусловно влияли на колебания общественного мнения, и довольно объемно отражались в письмах. Тому способствовала и политика гласности. Неосвоенный исследователями пласт подлинников содержится в разнообразных фондах РГАНИ. Многие из них являются свидетельством многочисленных нарушений со стороны руководителей производств, начальников разнообразных общественных секторов и представителей власти. Что касается региональных архивов (например, Государственного архива Вологодской области – ГАВО и Государственного архива Архангельской области – ГААО), то фонды в основном заключают персональные обращения к местным руководителям, а чаще писателям и деятелям культуры с констатацией каких‑либо вопиющих ситуаций. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ) и фонд Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) включают переписку между творческой интеллигенцией. Срез этих документов позволяет говорить о сдвигах в мировоззрении специалистов, рядовых рабочих, об осознании писателями продолжающихся общественно-культурных смещений, главным образом в сельском мире. Примечательно, что во многих письмах к литераторам зафиксированы народные размышления насчет фаз исторического развития, цикличности «народного горя», тяжести жизни и, соответственно, способах преобразования структуры действующей системы. Граждане довольно участливо откликались на производимые реформы, формулировали рекомендательные предложения, но параллельно с тем постепенно теряли веру во власть (Письма разных лиц В. И. Белову по вопросам сельского хозяйства [20]; Статьи и заметки разных авторов по общественно-­политическим вопросам [21]). Данные маркеры, на наш взгляд, являются ценным подспорьем в определении базовых черт разрушающегося советского уклада и контуров раскола общественного сознания, так или иначе проявившихся к началу 1990‑х гг.
Обобщая сказанное, отметим, что в настоящей работе продолжается рассмотрение аналитических аспектов, касающихся уровней общественного сознания периода позднего социализма. При этом центральной задачей является глубокое проникновение в суть ментальных процессов советской эпохи, восприятия образа представителя власти, присущих ему ценностных установок со стороны рабочих и служащих. Каркас данной статьи составил комплекс писем, отобранный в РГАНИ и ГАВО, демонстрирующий прямую, а не опосредованную связь с интерпретацией народного представления о единстве качеств представителей власти. Отличительной чертой этих материалов является преобладание негативной тональности. Так, Ф. 100 – Подотдел писем Общего отдела ЦК КПСС (1953–1991 гг.) РГАНИ содержит комплект писем о недостатках в работе первого секретаря Архангельского обкома за 1975–1979 гг. [22], письма с критическими замечаниями в адрес первого секретаря Вологодского обкома КПСС за 1975–1979 гг. [23], первых секретарей и других руководящих работников Мурманского обкома КПСС за 1965–1987 гг. [24], письма о недостатках в работе секретарей Коми обкома КПСС за 1965–1985 гг. [25]. Документы, хоть и являются отражением частных негативных мнений, однако типизируют народные представления. Обзор источников демонстрирует закрепление в гражданских представлениях взгляда на руководителей, как на лиц, неустанно стремившихся к усилению роста благосостояния, злоупотреблявших должностными полномочиями, наводнявших личную бытовую сферу разнообразными излишествами, организацией привилегированного отдыха. Местные хозяйственники характеризовались присваивающим настроем в отношении института собственности, развитием «семейственности», незаконным расходованием государственных средств. То есть корреспонденция представляет собой набор компрометирующих материалов (направляемых в ЦК КПСС), связанных с противопоставлением выявляемого обывателями образа жизни господствующим идеологическим концептам и народным представлениям. Например, в письме за 1967 г. указано: «Обстановка в аппарате Мурманского ГК КПСС такая сейчас, что чувствуют хорошо себя те, кто заняты не работой. Просим разрядить эту обстановку. Есть люди чистые и честные, которые достойны высоких постов» [24, л. 10, 10 об.]. В письме анонимного автора за 1975 г. критиковался секретарь Архангельского обкома партии: «Для пользы дела его надо убрать и чем быстрее, тем лучше. Обстановка в области нехорошая» [22, л. 3, 3 об.]. В нескольких письмах руководитель обличался за присвоение значительных земельных наделов, что имело в народной среде особый маркер произвола. В северном сознании привязанность к природе, чувство принадлежности к земле, коллективизм, выносливость, трудовая форма жизни имели наиболее яркое выражение, поэтому проявление откровенного высокомерия служило параметром дистанцирования от власти, резкого недоверия к ней. В анонимном письме из Череповца от 1975 г. сообщалось о стремлении первого секретаря Вологодского областного обкома партии к роскоши: «В Череповецкую гостиницу “Металлург” время от времени приезжают на черных “Волгах” таинственные гости. Живут сутки-двои-трои в специально оборудованных “люксах”, а затем также таинственно отбывают. Никакой регистрации этих посетителей в книгах гостиницы не производится. Даже больше: чтобы посторонние не помешали гостям и, не дай бог, не сказали чего‑нибудь лишнего, на это время выселяются все жильцы из соседних номеров и “верхние” соседи, а в сами “люксы” строго воспрещается входить кому бы то ни было… Все вокруг молчат, потому что знают с секретарем шутки плохи. Такое аморальное поведение руководителя пагубно влияет на руководство города и завода. Складывается обстановка негласного попустительства, безнаказанности. Пьянство, аморальное разложение» [23, л. 3, 3 об, 4].
В письме без подписи за 1965 г. зафиксирован факт нарушения принципа коллективного руководства. Регистрировалось, что первый секретарь Коми обкома КПСС добивался освобождения неугодных ему работников и неквалифицированно руководил сельским хозяйством и промышленностью республики. Подбор руководящих кадров, согласно рукописным данным, проводился по принципу знакомства и личной преданности. Многие важные вопросы из жизни республики решались единолично, с нетерпимым отношением к возражениям, что приводило к многочисленным грубейшим ошибкам [25, л. 1, 4, 5]. «Первый секретарь Коми обкома КПСС “протолкнул” в центральные газеты и журналы около десятка статей, издал несколько брошюр. Были опубликованы статьи в “Известиях”, “Лесной промышленности”, “Партийной жизни”, “Правде”. Трудно сказать, чего в этих статьях больше: хвастовства или преувеличения фактов. А кичиться‑то нечем. Вот уже в течение 8 лет в республике наблюдается резкий спад выпуска промышленной продукции», – констатировал анонимный автор [там же, л. 6]. О нарушениях в модели социалистического управления читаем в письме о деятельности первого секретаря Мурманского горкома партии за 1967 г.: «Убирает из аппарата горкома хороших, но не угодных ему работников, а пьяниц оставляет. Пользуясь положением, он устроил своего двоюродного брата секретарем парткома облуправления охраны общественного порядка, а другому незаконно предоставили отдельную квартиру» [24, л. 7]. Прошло значительное время, но тон писем, не менялся. Серия неодобрительных отзывов за 1980‑е гг. также касалась деятельности Первого секретаря Мурманского обкома, которому приписывалась непрофессиональная, субъективная работа [там же, л. 29–31, 42–44 об.]. 
Не устраивал электорат и характерный для времени преклонный возраст представителей власти. В типичном суждении конца 1970‑х гг. отмечалось: «С удовлетворением, мы низовые партработники, читаем в “Правде” сообщения о замене ряда первых секретарей обкомов партии в связи с выходом на пенсию. Правильную линию занял ЦК, проводя замену тех областных лидеров, которые по возрасту, по состоянию здоровья уже не могут сполна выполнять функции на них возложенные. Подобная замена, на наш взгляд, должна быть сделана и в Вологодском обкоме партии. Первый секретарь себя исчерпал. Силы его на исходе, “вертолетным” методом сельским хозяйством руководить нельзя, в большинстве случаев вместо делового выступления с трибуны идет шум. Авторитетом у партактива он не пользуется, а многие группы лиц держатся на своих должностях только благодаря его присутствию» [23, л. 8]. Таким образом, в народных представлениях фиксировалось негативное отношение к руководителям региона, как к некомпетентным и нечистоплотным лицам, «глушителям» инициативы, повинным в хозяйственной нестабильности эпохи и определялось в формуле: «партийному руководителю чинушей и грубияном быть нельзя, он должен быть заменен скромным и культурным товарищем» [25, л. 8, 26]. Обобщая представленную информацию, отметим, что большой спектр писем, направленных в ЦК КПСС в 1970–1980‑е гг., связан с описанием неквалифицированного управления, недостойного поведения, формализма, нарушения дисциплины и пьянства руководящего начальства, запущенности кадровой работы, злоупотребления служебным положением [22, л. 3; 23, л. 3–4 об.; 24, л. 8–9, 29–34, 52; 25, л. 19–20, 26].
Однако, согласно источникам, как правило, обозначенная дискредитирующая информация не являлась прологом к каким‑либо политическим скандалам или громким увольнениям. Чаще всего факты в ходе инициируемых областными комитетами проверок не подтверждались, именовались надуманными, извращенными и вымышленными, сообщалось, что на отчетно-­выборных партийных конференциях персональной критики в адрес руководителей не фиксировалось, рассмотрение поднятых вопросов на этом завершалось. При этом подчеркнем неравнодушие людей к поднятым проблемам эпохи, к сожалению, к концу 1980‑х гг. все чаще сменявшееся откровенным отчаянием, мрачными мироощущениями и даже принятием безвыходности, безысходности ситуации. Например, в документах за 1989 г., обращенных к крупнейшему писателю-­северянину В. И. Белову, отличающемуся активистской позицией, в том числе в качестве народного депутата СССР (1989–1992) и члена Верховного Совета (1990–1991), встречаются следующие рассуждения: «При Брежневе и то было много лучше, чем сейчас… Выбили все старательное, здоровое население, остались дураки, лентяи и пьяницы. Во всем видели кулака, капиталиста, дармоеда. Помогло учение Ленина. Он говорил, что всякая частная собственность рождает ежедневно капиталиста и единственный путь выбраться из нужды это колхозный строй. Вот и получили, что все сельское хозяйство пришло в упадок и навсегда» [20, л. 52, 53]. Или записи об отказе власти в разрешении наболевшего вопроса: «Еще раз написали письмо в Совет Министров РСФСР на имя зам.председателя СовМина РСФСР нашего депутата по северному национальному округу. В письмо была вложена вырезка из газеты “Ветеран” за 1989 г. со статьей под заголовком “Грабеж средь бела дня”. Еще раз получили очередное разъяснение Закона, бюрократическую отписку. Что же делать? Писать в ООН? (шутка, но горькая). Один хозяйственный деятель ответил – пиши не пиши, все равно ничего не добьешься. Наверное, он прав. Не дождется ветеран с пенсией в 45–60 руб. отмены Закона о наследственности и не выкупит дом, не накопить от нищенской суммы тысячу руб­лей, и исчезнет с лица Русской земли еще одна деревенька, да и не одна. Да и дети наши, чтобы выкупить дом, кажется, не накопили. От нас то они получили в наследство лишь данную им жизнь, да непосильный труд, за который надо платить. Извините, но так хочется поделиться своими разочарованиями в жизни. Ведь никто ничего не хочет менять, одна сплошная болтовня. Выступление на съезде некоторых депутатов слушать горько, разве мы этого ждали от жизни? Перестройки не ощущаем, пусть трудно, нет сахара, мыла, соли, спичек, но бунтовать ведь не будем, на преступление не пойдем. Привыкшие к трудностям, недостатков вроде и не замечаем. Только от всего очень обидно, горько и стыдно за нынешние порядки, за руководителей до которых не достучаться, равнодушие и бессердечность. Дать бы урок нравственности и доброты всем страдающим тупоумием руководителям» [там же, л. 57–58 об.].
В письме от 1992 г. к В. И. Белову эмоциональное истощение и душевное опустошение достигают крайних значений: «Я даю гарантию, что через два года ничего не будет, все уничтожат. Дали власть на местах не народу. Идет воровство и мафия» [там же, л. 62]. В следующем письме начала 1990‑х гг. читаем: «Почему так яростно выступают против ликвидации монополии колхозов и совхозов в сельском хозяйстве именно председатели, главные специалисты, работники сельских райкомов? Да это просто! Все они бесплатно кормятся из колхозных кладовых. Независимые фермеры и арендаторы даром кормить не станут» [там же, л. 64].
Примечательно, что на беловскую почту приходили послания не только из северных окраин, а из самых разных уголков земли от Москвы до Ставрополья, Краснодарского края, Алтая, Сибири и др. от представителей как аграрного, так и производственного социума. Авторы писем констатировали нарастающую проблематику дисбаланса в финансировании промышленности и сельского хозяйства (по остаточному принципу), нехватки рабочих мест и техники в селах, нерешенности земельного и продовольственного вопросов. Записи отличаются схожим посылом, окрепшим к периоду распада СССР, который можно отразить следующим мнением: «При оживлении деревни, ее одухотворении, снизится антропогенный пресс в городах (т. е. жилищная, продовольственная, экологическая проблемы). Решение этого вопроса властью позволит человеку почувствовать себя хозяином, но и стать им на самом деле» [там же, л. 65 об.].
Нельзя не отметить, что в фонде Василия Ивановича Белова сохранено журнально-­газетное публицистическое наследие, часто сопровождаемое авторскими комментариями, что, в свою очередь, облегчает наше приближение к выстраиванию трансформации его жизневосприятия. Это важно с точки зрения принятия нами тезиса о неоспоримом воздействии фигуры родоначальника деревенской прозы на направление вектора развития общественного мнения. И не только среди граждан, проживавших на Севере. В данной связи обратим внимание на заголовки аккумулируемых материалов, раскрывающих суть общественного напряжения конца 1980 – начала 1990‑х гг.: «Бомба в конверте, или история о том, как подлость и клевета стали орудием в руках нечистоплотного человека» (об экстремизме), «Интеллектуальный потенциал общества или бюрократия “Новой волны”» (о так называемых «аппаратчиках», разбалансировке экономики, «народофобии» – исключении из списков избирательной компании рабочих, публицистов и всех тех, кому дороги интересы русского народа, дихотомии «элита, бюрократы и рабочий класс»), «Я считаю, что страну убили» (о дискуссии в Союзе писателей), «Раньше я жил – не тужил» (письма в народную газету о дороговизне тарифов) [21, л. 3, 7, 46, 120].
Таким образом, изучение корпуса эпистолярных источников, аккумулированных в северном регионе, выявляет сходство поведенческих моделей управленческой элиты (тяготеющей к индивидуализму и личному обогащению) и мировоззренческих установок населения региона (еще сохраняющих память о коллективизме, товариществе, трудовых и моральных ценностях) с общероссийскими. Первоначальные народные ожидания быть услышанными (об этом говорит количественный объем массива писем) постепенно уступали место пессимистическим настроениям (ярко проявившимся в корреспонденции к популярному писателю В. И. Белову, своего рода покровителю традиционного крестьянского быта). Вместе с тем угасали эмоциональная привязанность к партийным обязательствам, уверенность в будущем, в преодолении трудностей. Многие «первые лица» являлись непопулярными личностями, утратившими народное доверие, практикующими после проверок так называемые дисциплинарные «авралы». «В Мурманской области сейчас нет ни одного руководителя, который бы не имел взысканий. Трудно сознавать, что они все “пакостные” люди, специально нарушающие партийную и государственную дисциплину. Дело кроется в подборе, расстановке и воспитании кадров, их запущенном состоянии», – отмечено в письме за 1985 г. [24, л. 30]. Рабочие рыбного порта г. Мурманска писали во второй половине 1980‑х гг.: «Надо начинать с верха, с самих руководителей. Так их разбаловали, дали на местах всю власть в руки и ни к какому начальнику не подступиться трудовому человеку. Иногда хочешь чего‑нибудь добиться и не найти конца. А сами живут, как чиновники, а разве это подобает коммунисту, разве Великий Ленин учил так обращаться с трудящимися?» [там же, л. 42].
Подводя итог, отметим, что на протяжении 1960–1980‑х гг. и особенно к началу 1990‑х гг. волна и объем негативных отзывов о представителях власти нарастали. Граждане фиксировали неограниченный доступ к дефицитным товарам и широкие возможности власть имущих лиц, в том числе в процессе уклонения последних от административной и уголовной ответственности [там же, л. 31]. Народное сознание все сильнее отвергало курс на равнодушное отношение к нуждам регионов, ошибочный путь управленцев, а также закрепившийся культ приобретательства и безхозяйственности, архаических бюрократических ритуалов. Введение в научный оборот ядра точек зрения обширного источникового комплекса, общественного анализаторства и восприятия советской реальности будет способствовать дальнейшему исследованию механизмов формирования коллективного сознания, интерпретации культурных и идеологических артефактов, психологических особенностей восприятия власти, отождествления взглядов населения с официально пропагандируемыми ценностями и установками.

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.

1. Komi pedinstitut v gody Velikoj Otechestvennoj vojny 1941-1945 gg.: [The Komi Pedagogical Institute during the Great Patriotic War 1941-1945]. Documents, materials, memoirs] / comp. by: V. D. Zakharov (ed. in chief), L. A. Zhdanov, E. V. Rotte. – Syktyvkar, Komi Pedagogical Inst., 2005. – 223 p.

2. Komi gosudarstvennomu pedagogicheskomu institutu – 70 let [The Komi State Pedagogical Institute is 70] / V. N. Akhmeev [et al.]. – Syktyvkar: Komi Pedag. Inst., 2002. – 126 p.

3. Priznanie. Komi pedinstitut v vospominaniyah vypusknikov (filologov i istorikov) [Recognition. Komi Pedagogical Institute in memoirs of graduates (Philologists and Historians)] / editorial board: M. D. Kitaygorodsky (ed. in chief) [et al.]. – Syktyvkar, Komi Pedagogical Inst. Publ., 2002. – 402 p.

4. Silin, V. I. Istoriya geografo-biologicheskogo fakul’teta Komi gosudarstvennogo pedagogicheskogo instituta [History of the Geographical and Biological Faculty of the Komi State Pedagogical Institute] / V. I. Silin. – Syktyvkar, Komi Pedagogical Inst. Publ., 2003. – 134 p.

5. Pervenets visshei shkoli [The firstborn of a higher school]. – Siktivkar: Komi Pedag. Inst. 1982. – 107 p.

6. NA RK [National Archives of the Komi Republiuc]. Repository №2. F. 1. Op. 1. D. 402. L. 70.

7. Na dorogah vojny. Komi pedinstitut: vklad v Pobedu [On the roads of war. Komi Pedagogical Institute: contribution to the Victory]. Documents, materials, memoirs / Ed. M. D. Istikhovskaya. – Syktyvkar, Pitirim Sorokin Syktyvkar State Univ., 2015. – 597 p.

8. Zilberg, A. Ya. Pervii vuz Komi respubliki [The first university of the Komi Republic] / A. Ya. Zilberg. – Siktivkar: Komi Book Publ. House, 1972. – 136 p.

9. Letopis’ Komi gosudarstvennogo pedagogicheskogo instituta (1932- 2014) [Chronicle of the Komi State Pedagogical Institute (1932-2014)] / Ed. V. N. Isakov. – Syktyvkar: Pitirim Sorokin Syktyvkar State Univ., 2019. – 204 p.

10. NA RK [National Archives of the Komi Republiuc]. Repository №2. F. 1. Op. 1. D. 473. L. 104-106; D. 512. L. 76-79.

11. Kulturnoe stroitelstvo v Komi ASSR. 1938-1960 gg. [Cultural building in the Komi ASSR. 1938-1960]. Collection of documents. –Syktyvkar: Komi Book Publ. House, 1984. – 295 p.

12. Komi pedinstitut: novii etap razvitiya. 1945-1972 [Komi Pedagogical Institute: A new stage of development. 1945-1972]. Collection of documents, materials, and memoirs] / Ed. M. D. Kitaigorodsky. – Syktyvkar: Komi Pedag. Inst., 2012. – 671 p.