Круг исследовательских проблем, входивших в сферу научных интересов российского и мордовского историка, организатора науки, доктора исторических наук, профессора Валерия Анатольевича Юрчёнкова (23.09.1960–03.10.2017), был очень широк и включал разнообразные вопросы методологии, источниковедения, историографии, истории мордовского народа с древнейших времен до современности. За последние годы коллегами и учениками В. А. Юрчёнкова был опубликован ряд статей, посвященных жизненному пути, научной и общественной деятельности этого выдающегося ученого, оставившего заметный след в региональной гуманитарной науке [1–3].
Одним из направлений научных изысканий В. А. Юрчёнкова была история общественно-­политической и государственной системы, показанная им в региональном аспекте. Анализируя вопросы становления и трансформации публичных властных институтов, управленческой элиты, органов власти и общественных движений Валерий Анатольевич показывал специфику Мордовии как национального региона на фоне масштабных, общероссийских событий и тенденций. 
Цель данной статьи – рассмотреть основные опубликованные работы В. А. Юрчёнкова, посвященные указанной проблематике, выделив наиболее интересные выводы ученого и сохраняющие актуальность направления исследований.
Становление местных органов власти – Советов, на территории уездов, впоследствии вошедших в состав мордовской автономии, являлось значимым направлением в научной деятельности В. А. Юрчёнкова, которое находилось в центре его внимания еще в 1980‑е гг. [4, 5]. В 2010 г. вышла в свет одна из наиболее известных монографий Валерия Анатольевича «Власть и общество: российская провинция в период социальных катаклизмов 1918–1920 гг.», ставшая обобщающим исследованием по этому периоду [6]. Основную специфику организации и работы публичных властных структур в первые годы после установления советской власти ученый видел в фактическом слиянии тыловой деятельности и борьбы на фронте, поскольку в течение Гражданской вой­ны Мордовия дважды (в 1918 и 1919 гг.) оказывалась в непосредственной близости от военных действий. Остальные факторы, обусловленные социально-­экономическими и политическими особенностями, имели, по мнению В. А. Юрчёнкова, хотя и важное, но второстепенное значение [там же, с. 96]. Историк скрупулезно подходил к изучению разных сторон функционирования Советов, описывая их структуру, компетенцию, эволюцию социального и партийного состава, попытки «чистки» местных Советов от зажиточных крестьян и т. д. В условиях «военного коммунизма», считал В. А. Юрчёнков, реальная власть Советов как представительных органов снижалась: во‑первых, она постепенно переходила к исполкомам или президиумам Советов, и, во‑вторых – все большее значение приобретали чрезвычайные органы – ревкомы и комбеды [там же, с. 126].
Отметим, что на протяжении своей научной деятельности В. А. Юрчёнков продолжал возвращаться к этой тематике, в том числе в одной из последних коллективных работ, увидевшей свет в 2017 г. и получившей поддержку Российского фонда фундаментальных исследований  «Крестьянство и казачество России в условиях революции 1917 г. и Гражданской вой­ны: национально-­региональный аспект» [7].
Закономерным являлся интерес со стороны В. А. Юрчёнкова к одному из наиболее значимых событий в общественно-политической жизни Мордовии – образованию национальной автономии на рубеже 1920–1930‑х гг. Зарождение и развитие мордовского национального движения он связывал с революционными событиями 1917 г., отводя при этом ведущую роль интеллигенции: «Инициатором национально-­государственного строительства мордовского народа в годы Гражданской вой­ны выступала наиболее образованная часть мордвы, обладавшая достаточно высоким уровнем национального самосознания» [там же, с. 439]. Характеризуя сложный процесс зарождения и развития автономии, ее последовательного прохождения через несколько этапов, завершившихся созданием республики, В. А. Юрчёнков отмечал существовавшие проблемы: дисперсность расселения мордовского народа, отсутствие точных данных о численности мордвы, отрицательная позиция отдельных руководящих губернских работников и т. д. Не стремясь «сглаживать углы» в достаточно деликатной для истории Мордовии теме, ученый не обошел стороной и деятельность так называемой группы мордовских автономистов, искусственным образом пытавшихся форсировать создание автономии [8, с. 513–515]. Тем не менее общий вывод В. А. Юрчёнкова однозначен: «С какими бы сложностями ни возникала Мордовия, с какими бы трудностями ни сталкивалась в ходе развития в первые годы существования, республика является одной из звездных вершин в истории мордовского народа» [там же, с. 521].
В. А. Юрчёнков также разрабатывал непростой для исследования вопрос становления национальных элит, неразрывно связанный с процессом коренизации управленческих кадров. Он отмечал, что при создании Мордовского округа в 1928 г. «почти все важнейшие посты» в нем заняли представители мордовской национальности, в том числе ранее входившие в группу «мордовских автономистов» [там же, с. 516]. Период конца 1920‑х – первой половины 1930‑х гг. стал временем активного проведения политики коренизации в Мордовии, которая «…логично вписывалось в процесс социального конструирования по национальному вопросу, осуществляемого большевиками после окончания Гражданской вой­ны» [9, с. 634]. Коренизация в форме «мордвинизации», при которой ведущее положение в региональной элите занимали представители мордвы, быстро набирала обороты. Однако эта политика, утверждал В. А. Юрчёнков, не лучшим образом отражалась на качестве насаждаемых управленческих кадров, в основном формировавшихся из крестьян, оторванных от своей среды: «В ходе коренизации наметилась весьма негативная тенденция подбора кадров исходя из узкоклановых и местнических интересов», – писал он [там же, с. 638]. Исследователь указывал на различные пороки новой национальной элиты: снобизм, круговую поруку, семейственность, подбор кадров с учетом узких интересов национально-­корпоративных групп. К тому же непродуманное проведение коренизации привело к резкому скачку национализма в молодой автономии [там же, с. 639]. Таким образом, Валерий Анатольевич считал, что последствия коренизации в Мордовии носили двой­ственный характер: проведение этой политики позволило быстро сформировать национальную элиту, но одновременно система власти избавлялась от более подготовленных и опытных кадров, и качество управления по ряду направлений снизилось.
В. А. Юрчёнков стал одним из первых исследователей в Мордовии, еще в период поздней «перестройки» затронувших ранее табуированную тему репрессий 1930‑х гг. Позднее он дополнил и обобщил свои изыскания, в частности, в монографии «Начертание мордовской истории» (2012) [8, с. 536–546]; последняя статья ученого на данную тему вышла в 2017 г., уже после его смерти [10]. «Репрессии явились закономерным результатом и неотъемлемым элементом того режима, который сложился в нашей стране на рубеже 1920–30‑х годов, – писал В. А. Юрчёнков. – В условиях его становления получил широкое развитие новый метод устранения просчетов и недостатков в хозяйственной политике – применение «чрезвычайщины» и силового давления» [8, с. 536–537]. К изучению «Большого террора» он призывал подходить взвешенно, основываясь на введенных в научный оборот документах, предостерегая от впадения в «эйфорию разоблачений», в которую в начале 1990‑х гг. ударились некоторые журналисты, публицисты и даже профессиональные исследователи [10, с. 37]. На основе доступных материалов В. А. Юрчёнков рассмотрел сфальсифицированное «дело мордовского право-­троцкистского буржуазно-­националистического террористического блока», по которому проходило большинство представителей руководства Мордовской АССР. Им была предпринята попытка проанализировать «истоки фальсификации», установить тактику следственных органов, выдвигавшиеся обвинения, используемые методы. Историк констатировал, что следствие трактовало «вскрытый» блок как объединение, состоявшее из трех частей: правых (бухаринцев), троцкистов и националистов, причем к последним часто причисляли не только руководящих работников советско-­партийных органов, но и журналистов, ученых, других представителей национальной интеллигенции [там же, с. 46–48]. В. А. Юрчёнков отмечал, что дело мордовского «право-­троцкистского блока» являлось составной частью общего процесса «чистки» элит, предпринятого накануне Великой Отечественной вой­ны. По его мнению, в ходе этой «чистки» управленческий аппарат, «роскошествующий» в условиях нищенского существования большинства населения, «назначался» центральной властью ответственным за многочисленные провалы в экономическом и социально-­культурном развитии. С помощью репрессий И. В. Сталин и его окружение разрушали сложившиеся бюрократические кланы, «деятельность которых не только дискредитировала режим, но и тормозила развитие страны» [там же, с. 51].
Отдельной темой, развивавшейся В. А. Юрчёнковым, являлась деятельность органов государственной безопасности. Их становление на территории мордовского края он рассматривал в рамках исследований, посвященных Гражданской вой­не и формированию системы местной власти [6, с. 249–268]. Проблематикой, которой до него практически никто не занимался, была работа органов госбезопасности в годы Великой Отечественной вой­ны [11; 12, с. 159–174]. Валерий Анатольевич выделил несколько основных направлений в их деятельности, часто взаимосвязанных между собой: борьба с бандитизмом, дезертирством, пособничеством врагу. «Мордовия находилась в глубоком тылу Красной армии, – указывал исследователь, – но ее военно-­экономический потенциал, инфраструктура привлекали в силу мыслимых и немыслимых причин внимание разведки противника. Нельзя назвать его пристальным, но, тем не менее, оно было» [12, с. 167]. В. А. Юрчёнков также отмечал, что много усилий на разоблачение бывших пособников немецкой армии уходило в послевоенное время, причем они давали определенные результаты [11, с. 166].
Валерий Анатольевич первым из мордовских историков обратился к истории такой специфической государственной структуры, как ГУЛАГ НКВД СССР, в лагерях которого на территории Мордовской АССР в годы вой­ны содержались военнопленные [13, с. 110–126]. Совместно с Р. В. Юрчёнковым он продолжил развивать тему истории ГУЛАГа в Мордовии в послевоенные годы [14; 15, с. 91–112]. Проанализировав архивные источники о хозяйственной деятельности исправительных учреждений, условиях содержания заключенных, факторах, способствовавших росту среди них протестных настроений, авторы пришли к выводу о серьезном кризисе, который переживала система лагерей в начале 1950‑х гг. «ИТЛ в том виде, в каком он существовал во время и после вой­ны, исчерпал свои возможности. Создание особых лагерей, в том числе Дубравлага, не изменило ситуации», – подчеркивали исследователи [15, с. 112].
В. А. Юрчёнков также рассмотрел ранее малоизученную тему реакции региональной власти и общества на перемены, связанные со смертью И. В. Сталина в 1953 г. [15, с. 112–118; 16]. Исследователь писал о проводившихся массовых траурных митингах, на которые толпы плачущих людей шли по собственной воле, подметил их потрясение, а нередко и страх перед неопределенным будущим. При этом он обратил внимание, что реакция на смерть вождя имела особенности со стороны разных групп населения. Если рабочие или колхозники чаще выражали искреннюю скорбь, но советско-­партийная номенклатура испытывала скорее растерянность. Была и реакция иного рода, в особенности среди заключенных Дубравлага, многие из которых выражали радость и надежду на перемены, в то время как лагерное начальство пришло в замешательство от неожиданно пришедшей новости [15, с. 116].
Обращаясь к истории органов власти и управленческой системы Мордовской АССР во второй половине XX в., В. А. Юрчёнков затрагивал создание Мордовского совнархоза в 1957 г. [8, с. 559–564]. Короткий период деятельности СНХ в республике (1957–1962) он оценивал скорее положительно, хотя и признавал, что в его работе имелись серьезные недостатки и противоречия: «…Совнархозы оказались как управленческие структуры более приспособленными к условиям планового хозяйства, что проявилось в более успешном функционировании предприятий… по сравнению с периодом, когда они находились в подчинении республиканских или союзных министерств» [там же, с. 563]. Одновременно он касался и проводившихся при Н. С. Хрущеве реорганизаций управления в сельском хозяйстве, где в отличие от промышленности развернулись обратные процессы: интенсивное укрупнение колхозов приводило к централизации. Эти реформы В. А. Юрчёнков считал непродуманными и приведшими к негативному эффекту: «Сокращение числа колхозов в Мордовии <…> и их укрупнение больно ударили по деревне. Ликвидация многих населенных пунктов привела фактически к забросу отдаленных сельхозугодий…» [там же, с. 565]. Им отмечались и недостатки при создании производственных колхозно-­совхозных управлений в 1962 г., связанные с разбалансированием системы управления, слабой координацией с местными органами власти. Ученый констатировал: «Реформы системы управления <…> предпринятые во второй половине 1950‑х – начале 1960‑х годов, носили противоречивый характер. Они были призваны нормализовать, а затем улучшить ситуацию, однако в этом смысле они не удались» [там же, с. 568].
Заслуживают внимания рассуждения Валерия Анатольевича по поводу некоторых особенностей, свой­ственных системе управления в годы «развитого социализма». В 1970‑е гг., отмечал он, «окончательно оформилось общество, где народное хозяйство представляло собой хозяйственно-политическую и в некотором смысле хозяйственно-идеологическую систему, а коренные экономические преобразования в отрыве от коренных идейно-­политических сдвигов просто невозможны» [там же, с. 580]. Централизованный, директивный характер управления сохранялся, но приобретал новые черты. Усиливалась ведомственная раздробленность, на смену прежней административно-командной системе управления экономикой приходила ее разновидность, «экономика согласования», при которой каждую директиву необходимо было согласовывать в различных инстанциях. Такая система, считал В. А. Юрчёнков, хотя до определенной поры и способствовала балансировке развития народного хозяйства, со временем приводила к постепенному накоплению противоречий [там же].
В творческом тандеме с доктором политических наук Д. В. Доленко В. А. Юрчёнков критически проанализировал эволюцию советской бюрократии. Первая из их совместных работ, брошюра «Бюрократия и общество: история и современность», была написана еще в 1991 г., причем ее выход в свет вызвал негативную реакцию со стороны местной власти, в результате чего основной тираж был уничтожен [17, с. 23]. Свои идеи авторы развили спустя десять лет в большой статье «Правящий класс и властные структуры Мордовии: вехи истории и современное состояние», посвященной истории регионального бюрократического аппарата [18]. Исследователи установили почти не прекращавшуюся на протяжении всего XX в. тенденцию роста числа советско-­партийных служащих в республике, который стал особенно «лавинообразным» после 1965 г. Меры, принимавшиеся центральным правительством СССР по сокращению количества чиновников, оказывались неэффективными. Причину этого Д. В. Доленко и В. А. Юрчёнков видели в самом положении аппарата, который сосредоточил в руках реальную власть и стал привилегированной социальной группой. «В условиях так называемого бюрократического социализма власть, правящий класс в стране в целом и в Мордовии в частности были неподконтрольны обществу. Власть контролировала общество…», – отмечали авторы [18, с. 81]. В рамках своего исследования они обратились также к периоду транзита власти конца 1980–1990‑х гг., в ходе которого острая политическая борьба с 1995 г. сменилась временем консолидации республиканской правящей элиты, ведущее положение среди которой заняли бывшие партийные и комсомольские работники [там же, с. 71–81].
Изучению перестроечных процессов принадлежало важное место в научной деятельности В. А. Юрчёнкова, который касался не только истории государства, но и общественно-­политических и национальных движений. Здесь стоит выделить его статью «Масторава: основные тенденции развития», опубликованную в 1994 г. в журнале «Этнографическое обозрение» и описывающую этнополитическую ситуацию в Мордовии [19]. В. А. Юрчёнков, выступая в данном случае скорее не как историк, а политолог, проанализировал текущее развитие мордовского национального движения в лице общества «Масторава» («Родина-мать») и пришел к выводу о его политизации, быстро произошедшей после организационного оформления общества. При этом, если сначала можно было наблюдать наметившийся конфликт национального движения с советско-­партийной бюрократией, то по мере перерастания «Масторавы» в политическое движение ситуация изменилась, и все более жесткий характер принимала конфронтация ее представителей с демократами. В. А. Юрчёнков указывал, что борьба «Масторавы» против демократического движения особенно обострилась на фоне избрания Президентом Мордовской ССР демократа В. Д. Гуслянникова, русского по национальности. Кроме того, после проведения в марте 1992 г. I Всероссийского съезда мордовского народа явно усилилась тенденция дифференциации субэтносов мокшан и эрзян внутри самого движения. Это, а также отсутствие широкой социальной базы «Масторавы», считал В. А. Юрчёнков, привело к кризису национального движения, в конце 1992 г. фактически разделившегося на две части (мокшанскую и эрзянскую) [19, с. 22].
Важным этапом в изучении политической ситуации в Мордовии первой половины 1990‑х гг. стала монография В. А. Юрчёнкова и Ж. Д. Кониченко «На пороге реформ», авторы которой детально рассмотрели общественно-­политическое развитие республики в эпоху перемен. По их мнению, за относительно краткий период Мордовия прошла путь от «типичной советской автономии» до «современной республики – субъекта Российской Федерации» [20, с. 163]. Они сделали вывод, что глубокая политическая трансформация, приведшая к коренным преобразованиям общественно-­политической жизни и государственной системы, началась в республике позже, чем в стране в целом – лишь весной 1990 г., с первых выборов, на которых была допущена состязательность. В результате проведения радикальных политических реформ в 1991 г. произошел переход Мордовии к президентской республике, где рычаги власти получил пришедший к власти путем выборов вчерашний лидер оппозиционного движения. Однако в результате действий бывшей советско-­партийной бюрократии институт президентства был упразднен, и республика вернулась к прежней конструкции власти с доминирующим положением Верховного Совета МССР. В. А. Юрчёнков и Ж. Д. Кониченко назвали эту модель «неосоветской», или «парламентско-­советской» [там же, с. 100]. За время ее существования (1993–1995) в ходе политической борьбы происходило формирование современной постсоветской политической системы. Завершение политической трансформации, согласно авторам монографии, произошло в 1995 г. с принятием Конституции Республики Мордовия, по которой ведущую роль в региональной властной системе приобрел Глава республики [там же, с. 122–123].
Таким образом, за годы активного научного творчества В. А. Юрчёнков касался разнообразных сторон государственного и общественно-­политического развития Мордовии XX в., более подробно осветив ряд вопросов, прежде либо малоизученных, либо вызывавших у него наибольший интерес. С какими‑то его выводами трудно не согласиться, с какими‑то можно спорить, но нет сомнений, что это был яркий, самобытный исследователь, которого отличали строгое соблюдение принципов исторической науки, блестящее знание историографии, глубина исследовательской мысли, наконец, используемый красивый русский язык. Пожалуй, своего рода образцом научного исследования может служить упомянутая в данной публикации одна из главных его монографий «Власть и общество: российская провинция в период социальных катаклизмов 1918–1920 гг.», в которой ученый подытожил свои обширные наработки по изучению периода Гражданской вой­ны и «военного коммунизма». При этом многие темы и сюжеты региональной истории, поднимавшиеся в его работах, не теряют своей актуальности, и их исследование в перспективе может быть продолжено.

Проблематика, связанная с исследованием ценностных ориентаций, является важным направлением политологии, психологии, философии, социологии и культурологии, поскольку ценности определяют поведение, мотивы и предпочтения индивидов и групп. Междисциплинарность только увеличивает исследовательский интерес и, конечно, предполагает совершенствование методики работы с историческими нарративами. В настоящей статье анализируется проблематика трансформации общественного сознания партийных функционеров, своей деятельностью связанных с пространством Русского Севера. Преимущественно речь пойдет об этапе позднего социализма, а точнее о 1960–1980‑х гг. (с уклоном в 1980‑е и начало 1990‑х гг.). Выбранный временной отрезок обосновывается имеющейся хронологической заданностью документов и соответствующей произведенной выборкой источников, сохраненных в центральных и региональных архивах. Однако отметим, что очерченность географических границ не обозначает, что процессы, происходящие на Севере, не могли быть отражением палитры общероссийских настроений и закономерностей. Тем не менее ввиду особых условий (аскетичность, удаленность, некоторая суровость, консервативность, неспешный, традиционно-­духовный уклад Русского Севера) они могли приобретать примечательные грани.
Исследование ценностных ориентаций представителей власти в СССР второй половины XX в. имеет довольно стойкий интерес и связано с изучением лакун социально-­политической истории. В данной связи нельзя не отметить работы о трансформации ценностных ориентаций советской элиты, связанные с именами А. С. Ахиезера (писавшего о кризисе ценностей, в том числе в среде представителей советской бюрократии) [1], М. С. Восленского (размышлявшего о системе привилегий, механизмов воспроизводства власти и ценностных установок номенклатуры) [2], Бестужева-­Лады (анализирующего качество жизни и предпосылки утраты морально-­нравственного стержня в партократических структурах) [3], В. А. Золотова (изучающего в том числе интересы советских управленцев, не соответствовавшие политике КПСС) [4], С. Н. Семанова (трактующего проблематику сохранения элитарных привилегий, борьбы за сохранение власть имущих позиций, а также скрепляющей общество и власть идеологии «строительства») [5, 6], Е. Ю. Зубковой (обследовавшей тематику взаимоотношений членов Политбюро, внутрипартийных конфликтов, карьерных траекторий представителей советской номенклатуры, а также политического сознания и моделей поведения послевоенной партийной элиты) [7], Д. В. Чербунина (рассматривающего вопросы стремления к личному обогащению, легализации капиталистических ценностей, монетизации привилегий, устранения идеологических барьеров) [8]. Кроме того, стоит назвать имена исследователей, занимающихся изучением эволюции ценностных ориентиров, идеологических и культурных представлений, управленческих практик локальной элиты, в том числе активности в отношении формирования региональной идентичности. Например, работы А. Б. Коновалова [9], Е. А. Хромова [10], В. В. Кондрашина, О. А. Суховой [11], Е. Н. Бадмаевой, Э. У. Омакаевой [12], Ю. С. Никифирова [13] и др.
Говоря о терминологическом аппарате, стоит отметить, что ценности – это совокупность убеждений, идеалов и принципов, внутренних важных и значимых ориентиров жизни. Они отражают мировоззрение, жизнеощущения, мировидение, жизненные установки и направленность народных интересов. На современном этапе одной из ключевых миссий историка, его первостепенной задачей является глубокое осмысление корневых факторов и глубинных причин траекторий исторических процессов, а вместе с тем и эволюции системы ценностей, оказывающих влияние на стабильность общественного устройства. При этом изучение ценностной парадигмы советской эпохи сопряжено с трудностями. Опросники часто подвержены социальной желательности, когда респонденты отвечают таким образом, чтобы выглядеть лучше в глазах окружающих. Выявление опросников как таковых также осложнено. Часто их можно обнаружить в массивах делопроизводственной документации. Так, например секретные материалы социологического обследования ВЦСПС за 1953 г. были сохранены в деле, фиксирующем проекты постановлений ЦК КПСС, информации и письма ВЦСПС о материальных и культурно-­бытовых условиях рабочих и служащих, ф. 5 – Центральный комитет КПСС Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ) [14, л. 40–57]. Кроме того, играет роль контекстуальная зависимость. Значение одних и тех же ценностей может различаться в зависимости от культурного контекста, исторического периода и социальных условий. Это усложняет сравнительные исследования и обобщение результатов.
Научные изыскания по поиску данных касательно обозначения черт сознания представителей власти обусловили введение в научный оборот эпистолярного наследия. Необходимо отметить, что работа с комплексами писем ведется систематически на протяжении ряда последних лет и имеет определенные результаты. Опубликованы работы о буржуазных тенденциях в социальной жизни, отношении к кадровой политике, материальному положению, стереотипах общественного поведения [15–18]. Имеющийся историографический задел и продолжающийся научный поиск привели нас к следующему определению. Ценностные ориентации могут включать как материальные, так и нематериальные аспекты, связанные с восприятием состояния здоровья, семьи, карьеры, свободы, творчества и духовности. Однако превалирующее число писем, направляемых в ЦК КПСС, местные органы власти, газеты, журналы, к общественным деятелям и писателям, касаются анализа управленческих стереотипов [19], эволюции представлений о праве пользования социалистической собственностью, накопительства, потребленчества [17], ценностных основ экономического поведения. При этом стоит отметить, что в основе проведенного изыскания лежало учтивое отношение к историческому происхождению и специфике личных документов, но и определение их весомого значения в изу­чении социальной истории, мироощущений людей прошлого и обогащении исторического знания.
Социально-экономические трансформации 1960–1970‑х гг. и последующие перестроечные события 1980‑х гг., происходившие в государстве и, соответственно, в пространстве Русского Севера безусловно влияли на колебания общественного мнения, и довольно объемно отражались в письмах. Тому способствовала и политика гласности. Неосвоенный исследователями пласт подлинников содержится в разнообразных фондах РГАНИ. Многие из них являются свидетельством многочисленных нарушений со стороны руководителей производств, начальников разнообразных общественных секторов и представителей власти. Что касается региональных архивов (например, Государственного архива Вологодской области – ГАВО и Государственного архива Архангельской области – ГААО), то фонды в основном заключают персональные обращения к местным руководителям, а чаще писателям и деятелям культуры с констатацией каких‑либо вопиющих ситуаций. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ) и фонд Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) включают переписку между творческой интеллигенцией. Срез этих документов позволяет говорить о сдвигах в мировоззрении специалистов, рядовых рабочих, об осознании писателями продолжающихся общественно-культурных смещений, главным образом в сельском мире. Примечательно, что во многих письмах к литераторам зафиксированы народные размышления насчет фаз исторического развития, цикличности «народного горя», тяжести жизни и, соответственно, способах преобразования структуры действующей системы. Граждане довольно участливо откликались на производимые реформы, формулировали рекомендательные предложения, но параллельно с тем постепенно теряли веру во власть (Письма разных лиц В. И. Белову по вопросам сельского хозяйства [20]; Статьи и заметки разных авторов по общественно-­политическим вопросам [21]). Данные маркеры, на наш взгляд, являются ценным подспорьем в определении базовых черт разрушающегося советского уклада и контуров раскола общественного сознания, так или иначе проявившихся к началу 1990‑х гг.
Обобщая сказанное, отметим, что в настоящей работе продолжается рассмотрение аналитических аспектов, касающихся уровней общественного сознания периода позднего социализма. При этом центральной задачей является глубокое проникновение в суть ментальных процессов советской эпохи, восприятия образа представителя власти, присущих ему ценностных установок со стороны рабочих и служащих. Каркас данной статьи составил комплекс писем, отобранный в РГАНИ и ГАВО, демонстрирующий прямую, а не опосредованную связь с интерпретацией народного представления о единстве качеств представителей власти. Отличительной чертой этих материалов является преобладание негативной тональности. Так, Ф. 100 – Подотдел писем Общего отдела ЦК КПСС (1953–1991 гг.) РГАНИ содержит комплект писем о недостатках в работе первого секретаря Архангельского обкома за 1975–1979 гг. [22], письма с критическими замечаниями в адрес первого секретаря Вологодского обкома КПСС за 1975–1979 гг. [23], первых секретарей и других руководящих работников Мурманского обкома КПСС за 1965–1987 гг. [24], письма о недостатках в работе секретарей Коми обкома КПСС за 1965–1985 гг. [25]. Документы, хоть и являются отражением частных негативных мнений, однако типизируют народные представления. Обзор источников демонстрирует закрепление в гражданских представлениях взгляда на руководителей, как на лиц, неустанно стремившихся к усилению роста благосостояния, злоупотреблявших должностными полномочиями, наводнявших личную бытовую сферу разнообразными излишествами, организацией привилегированного отдыха. Местные хозяйственники характеризовались присваивающим настроем в отношении института собственности, развитием «семейственности», незаконным расходованием государственных средств. То есть корреспонденция представляет собой набор компрометирующих материалов (направляемых в ЦК КПСС), связанных с противопоставлением выявляемого обывателями образа жизни господствующим идеологическим концептам и народным представлениям. Например, в письме за 1967 г. указано: «Обстановка в аппарате Мурманского ГК КПСС такая сейчас, что чувствуют хорошо себя те, кто заняты не работой. Просим разрядить эту обстановку. Есть люди чистые и честные, которые достойны высоких постов» [24, л. 10, 10 об.]. В письме анонимного автора за 1975 г. критиковался секретарь Архангельского обкома партии: «Для пользы дела его надо убрать и чем быстрее, тем лучше. Обстановка в области нехорошая» [22, л. 3, 3 об.]. В нескольких письмах руководитель обличался за присвоение значительных земельных наделов, что имело в народной среде особый маркер произвола. В северном сознании привязанность к природе, чувство принадлежности к земле, коллективизм, выносливость, трудовая форма жизни имели наиболее яркое выражение, поэтому проявление откровенного высокомерия служило параметром дистанцирования от власти, резкого недоверия к ней. В анонимном письме из Череповца от 1975 г. сообщалось о стремлении первого секретаря Вологодского областного обкома партии к роскоши: «В Череповецкую гостиницу “Металлург” время от времени приезжают на черных “Волгах” таинственные гости. Живут сутки-двои-трои в специально оборудованных “люксах”, а затем также таинственно отбывают. Никакой регистрации этих посетителей в книгах гостиницы не производится. Даже больше: чтобы посторонние не помешали гостям и, не дай бог, не сказали чего‑нибудь лишнего, на это время выселяются все жильцы из соседних номеров и “верхние” соседи, а в сами “люксы” строго воспрещается входить кому бы то ни было… Все вокруг молчат, потому что знают с секретарем шутки плохи. Такое аморальное поведение руководителя пагубно влияет на руководство города и завода. Складывается обстановка негласного попустительства, безнаказанности. Пьянство, аморальное разложение» [23, л. 3, 3 об, 4].
В письме без подписи за 1965 г. зафиксирован факт нарушения принципа коллективного руководства. Регистрировалось, что первый секретарь Коми обкома КПСС добивался освобождения неугодных ему работников и неквалифицированно руководил сельским хозяйством и промышленностью республики. Подбор руководящих кадров, согласно рукописным данным, проводился по принципу знакомства и личной преданности. Многие важные вопросы из жизни республики решались единолично, с нетерпимым отношением к возражениям, что приводило к многочисленным грубейшим ошибкам [25, л. 1, 4, 5]. «Первый секретарь Коми обкома КПСС “протолкнул” в центральные газеты и журналы около десятка статей, издал несколько брошюр. Были опубликованы статьи в “Известиях”, “Лесной промышленности”, “Партийной жизни”, “Правде”. Трудно сказать, чего в этих статьях больше: хвастовства или преувеличения фактов. А кичиться‑то нечем. Вот уже в течение 8 лет в республике наблюдается резкий спад выпуска промышленной продукции», – констатировал анонимный автор [там же, л. 6]. О нарушениях в модели социалистического управления читаем в письме о деятельности первого секретаря Мурманского горкома партии за 1967 г.: «Убирает из аппарата горкома хороших, но не угодных ему работников, а пьяниц оставляет. Пользуясь положением, он устроил своего двоюродного брата секретарем парткома облуправления охраны общественного порядка, а другому незаконно предоставили отдельную квартиру» [24, л. 7]. Прошло значительное время, но тон писем, не менялся. Серия неодобрительных отзывов за 1980‑е гг. также касалась деятельности Первого секретаря Мурманского обкома, которому приписывалась непрофессиональная, субъективная работа [там же, л. 29–31, 42–44 об.]. 
Не устраивал электорат и характерный для времени преклонный возраст представителей власти. В типичном суждении конца 1970‑х гг. отмечалось: «С удовлетворением, мы низовые партработники, читаем в “Правде” сообщения о замене ряда первых секретарей обкомов партии в связи с выходом на пенсию. Правильную линию занял ЦК, проводя замену тех областных лидеров, которые по возрасту, по состоянию здоровья уже не могут сполна выполнять функции на них возложенные. Подобная замена, на наш взгляд, должна быть сделана и в Вологодском обкоме партии. Первый секретарь себя исчерпал. Силы его на исходе, “вертолетным” методом сельским хозяйством руководить нельзя, в большинстве случаев вместо делового выступления с трибуны идет шум. Авторитетом у партактива он не пользуется, а многие группы лиц держатся на своих должностях только благодаря его присутствию» [23, л. 8]. Таким образом, в народных представлениях фиксировалось негативное отношение к руководителям региона, как к некомпетентным и нечистоплотным лицам, «глушителям» инициативы, повинным в хозяйственной нестабильности эпохи и определялось в формуле: «партийному руководителю чинушей и грубияном быть нельзя, он должен быть заменен скромным и культурным товарищем» [25, л. 8, 26]. Обобщая представленную информацию, отметим, что большой спектр писем, направленных в ЦК КПСС в 1970–1980‑е гг., связан с описанием неквалифицированного управления, недостойного поведения, формализма, нарушения дисциплины и пьянства руководящего начальства, запущенности кадровой работы, злоупотребления служебным положением [22, л. 3; 23, л. 3–4 об.; 24, л. 8–9, 29–34, 52; 25, л. 19–20, 26].
Однако, согласно источникам, как правило, обозначенная дискредитирующая информация не являлась прологом к каким‑либо политическим скандалам или громким увольнениям. Чаще всего факты в ходе инициируемых областными комитетами проверок не подтверждались, именовались надуманными, извращенными и вымышленными, сообщалось, что на отчетно-­выборных партийных конференциях персональной критики в адрес руководителей не фиксировалось, рассмотрение поднятых вопросов на этом завершалось. При этом подчеркнем неравнодушие людей к поднятым проблемам эпохи, к сожалению, к концу 1980‑х гг. все чаще сменявшееся откровенным отчаянием, мрачными мироощущениями и даже принятием безвыходности, безысходности ситуации. Например, в документах за 1989 г., обращенных к крупнейшему писателю-­северянину В. И. Белову, отличающемуся активистской позицией, в том числе в качестве народного депутата СССР (1989–1992) и члена Верховного Совета (1990–1991), встречаются следующие рассуждения: «При Брежневе и то было много лучше, чем сейчас… Выбили все старательное, здоровое население, остались дураки, лентяи и пьяницы. Во всем видели кулака, капиталиста, дармоеда. Помогло учение Ленина. Он говорил, что всякая частная собственность рождает ежедневно капиталиста и единственный путь выбраться из нужды это колхозный строй. Вот и получили, что все сельское хозяйство пришло в упадок и навсегда» [20, л. 52, 53]. Или записи об отказе власти в разрешении наболевшего вопроса: «Еще раз написали письмо в Совет Министров РСФСР на имя зам.председателя СовМина РСФСР нашего депутата по северному национальному округу. В письмо была вложена вырезка из газеты “Ветеран” за 1989 г. со статьей под заголовком “Грабеж средь бела дня”. Еще раз получили очередное разъяснение Закона, бюрократическую отписку. Что же делать? Писать в ООН? (шутка, но горькая). Один хозяйственный деятель ответил – пиши не пиши, все равно ничего не добьешься. Наверное, он прав. Не дождется ветеран с пенсией в 45–60 руб. отмены Закона о наследственности и не выкупит дом, не накопить от нищенской суммы тысячу руб­лей, и исчезнет с лица Русской земли еще одна деревенька, да и не одна. Да и дети наши, чтобы выкупить дом, кажется, не накопили. От нас то они получили в наследство лишь данную им жизнь, да непосильный труд, за который надо платить. Извините, но так хочется поделиться своими разочарованиями в жизни. Ведь никто ничего не хочет менять, одна сплошная болтовня. Выступление на съезде некоторых депутатов слушать горько, разве мы этого ждали от жизни? Перестройки не ощущаем, пусть трудно, нет сахара, мыла, соли, спичек, но бунтовать ведь не будем, на преступление не пойдем. Привыкшие к трудностям, недостатков вроде и не замечаем. Только от всего очень обидно, горько и стыдно за нынешние порядки, за руководителей до которых не достучаться, равнодушие и бессердечность. Дать бы урок нравственности и доброты всем страдающим тупоумием руководителям» [там же, л. 57–58 об.].
В письме от 1992 г. к В. И. Белову эмоциональное истощение и душевное опустошение достигают крайних значений: «Я даю гарантию, что через два года ничего не будет, все уничтожат. Дали власть на местах не народу. Идет воровство и мафия» [там же, л. 62]. В следующем письме начала 1990‑х гг. читаем: «Почему так яростно выступают против ликвидации монополии колхозов и совхозов в сельском хозяйстве именно председатели, главные специалисты, работники сельских райкомов? Да это просто! Все они бесплатно кормятся из колхозных кладовых. Независимые фермеры и арендаторы даром кормить не станут» [там же, л. 64].
Примечательно, что на беловскую почту приходили послания не только из северных окраин, а из самых разных уголков земли от Москвы до Ставрополья, Краснодарского края, Алтая, Сибири и др. от представителей как аграрного, так и производственного социума. Авторы писем констатировали нарастающую проблематику дисбаланса в финансировании промышленности и сельского хозяйства (по остаточному принципу), нехватки рабочих мест и техники в селах, нерешенности земельного и продовольственного вопросов. Записи отличаются схожим посылом, окрепшим к периоду распада СССР, который можно отразить следующим мнением: «При оживлении деревни, ее одухотворении, снизится антропогенный пресс в городах (т. е. жилищная, продовольственная, экологическая проблемы). Решение этого вопроса властью позволит человеку почувствовать себя хозяином, но и стать им на самом деле» [там же, л. 65 об.].
Нельзя не отметить, что в фонде Василия Ивановича Белова сохранено журнально-­газетное публицистическое наследие, часто сопровождаемое авторскими комментариями, что, в свою очередь, облегчает наше приближение к выстраиванию трансформации его жизневосприятия. Это важно с точки зрения принятия нами тезиса о неоспоримом воздействии фигуры родоначальника деревенской прозы на направление вектора развития общественного мнения. И не только среди граждан, проживавших на Севере. В данной связи обратим внимание на заголовки аккумулируемых материалов, раскрывающих суть общественного напряжения конца 1980 – начала 1990‑х гг.: «Бомба в конверте, или история о том, как подлость и клевета стали орудием в руках нечистоплотного человека» (об экстремизме), «Интеллектуальный потенциал общества или бюрократия “Новой волны”» (о так называемых «аппаратчиках», разбалансировке экономики, «народофобии» – исключении из списков избирательной компании рабочих, публицистов и всех тех, кому дороги интересы русского народа, дихотомии «элита, бюрократы и рабочий класс»), «Я считаю, что страну убили» (о дискуссии в Союзе писателей), «Раньше я жил – не тужил» (письма в народную газету о дороговизне тарифов) [21, л. 3, 7, 46, 120].
Таким образом, изучение корпуса эпистолярных источников, аккумулированных в северном регионе, выявляет сходство поведенческих моделей управленческой элиты (тяготеющей к индивидуализму и личному обогащению) и мировоззренческих установок населения региона (еще сохраняющих память о коллективизме, товариществе, трудовых и моральных ценностях) с общероссийскими. Первоначальные народные ожидания быть услышанными (об этом говорит количественный объем массива писем) постепенно уступали место пессимистическим настроениям (ярко проявившимся в корреспонденции к популярному писателю В. И. Белову, своего рода покровителю традиционного крестьянского быта). Вместе с тем угасали эмоциональная привязанность к партийным обязательствам, уверенность в будущем, в преодолении трудностей. Многие «первые лица» являлись непопулярными личностями, утратившими народное доверие, практикующими после проверок так называемые дисциплинарные «авралы». «В Мурманской области сейчас нет ни одного руководителя, который бы не имел взысканий. Трудно сознавать, что они все “пакостные” люди, специально нарушающие партийную и государственную дисциплину. Дело кроется в подборе, расстановке и воспитании кадров, их запущенном состоянии», – отмечено в письме за 1985 г. [24, л. 30]. Рабочие рыбного порта г. Мурманска писали во второй половине 1980‑х гг.: «Надо начинать с верха, с самих руководителей. Так их разбаловали, дали на местах всю власть в руки и ни к какому начальнику не подступиться трудовому человеку. Иногда хочешь чего‑нибудь добиться и не найти конца. А сами живут, как чиновники, а разве это подобает коммунисту, разве Великий Ленин учил так обращаться с трудящимися?» [там же, л. 42].
Подводя итог, отметим, что на протяжении 1960–1980‑х гг. и особенно к началу 1990‑х гг. волна и объем негативных отзывов о представителях власти нарастали. Граждане фиксировали неограниченный доступ к дефицитным товарам и широкие возможности власть имущих лиц, в том числе в процессе уклонения последних от административной и уголовной ответственности [там же, л. 31]. Народное сознание все сильнее отвергало курс на равнодушное отношение к нуждам регионов, ошибочный путь управленцев, а также закрепившийся культ приобретательства и безхозяйственности, архаических бюрократических ритуалов. Введение в научный оборот ядра точек зрения обширного источникового комплекса, общественного анализаторства и восприятия советской реальности будет способствовать дальнейшему исследованию механизмов формирования коллективного сознания, интерпретации культурных и идеологических артефактов, психологических особенностей восприятия власти, отождествления взглядов населения с официально пропагандируемыми ценностями и установками.

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.

1. Bikeikin, E. N. Valerij Anatolyevich Yurchyonkov – uchenyj i organizator nauki [Valery Anatolyevich Yurchyonkov – scientist and organizer of science] / E. N. Bikeikin, T. A. Chuzhaikina, N. N. Zorkova [et al.] // Centr i periferiya [Center and Periphery]. – 2019. – № 3. – P. 110–116.

2. Kursheva, G. A. Valerij Anatolyevich Yurchyonkov. Chelovek vo vremeni… (k 60-letiyu so dnya rozhdeniya) [Valery Anatolyevich Yurchyonkov. A Man in Time... (on the 60th birth anniversary)] / G. A. Kursheva, O. V. Zarubina, I. N. Kalyadina // Vestnik NII gumanitarnyh nauk pri Pravitel’stve Respubliki Mordoviya [Bull. of the Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia]. – 2020. – № 3. – P. 230–235.

3. Kursheva, G. A. Istoriya mordovskogo kraya XX veka v trudah professora V. A. Yurchenkova [The history of the Mordovian region of the XX century in the works of Prof. V. A. Yurchyonkov] / G. A. Kursheva // Nauchnoe soobshchestvo istorikov i sovremennyj mir: k yubileyu universitetskogo istoricheskogo obrazovaniya v Samare [The scientific community of historians and the modern world: on the anniversary of university historical education in Samara]: Proc. of the All-Russian Sci. Conf. dedicated to the 50th anniversary of university historical education in Samara. – Samara: Samara Humanitarian Academy, 2020. – P. 97–106.

4. Yurchyonkov, V. A. Syezdy Sovetov i obshchestvenno-politicheskaya zhizn’ mordovskogo sela v pervye gody proletarskoj diktatury (1918 – 1920 gg.) [Congresses of Soviets and the socio-political life of the Mordovian village in the first years of the proletarian dictatorship (1918–1920)] / V. A. Yurchyonkov // Problemy istorii selskogo hozyajstva i krestyanstva Mordovii [Problems of the history of agriculture and peasantry in Mordovia]: Trudy / NIIYALIE pri Sovete Ministrov Mordovskoj ASSR [Proc. / Research Institute of Language, Literature, History and Economics under the Council of Ministers of the Mordovian ASSR], Issue 79. – Saransk: Mordovian Book Publ. House, 1985.– P. 57–78.

5. Yurchyonkov, V. A. Rost obshchestvenno-politicheskoj aktivnosti trudyashchegosya krestyanstva Mordovii v pervye gody sovetskoj vlasti (1917 – 1920 gg.) [The growth of socio-political activity of the working peasantry of Mordovia in the first years of Soviet power (1917–1920)] / V. A. Yurchyonkov // Obshchestvenno-politicheskaya zhizn sela sovetskoj Mordovii [Social and political life in the village of Soviet Mordovia]: Trudy / NIIYALIE pri Sovete Ministrov Mordovskoj ASSR [Proc. / Research Institute of Language, Literature, History and Economics under the Council of Ministers of the Mordovian ASSR], Issue 87. – Saransk: Mordovian Book Publ. House, 1987. – P. 26–43.

6. Yurchyonkov, V. A. Vlast’ i obshchestvo: rossijskaya provinciya v period socialnyh kataklizmov 1918 – 1920 gg. [Power and Society: Russian provinces during the period of social upheavals of 1918–1920] / V. A. Yurchyonkov. – Saransk: Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia, 2010. – 440 p.

7. Krestyanstvo i kazachestvo Rossii v usloviyah revolyucii 1917 g. i Grazhdanskoj vojny: nacionalno-regionalnyj aspect [The Peasantry and Cossacks of Russia in the context of the 1917 Revolution and the Civil War: national-regional aspect] / Eds: V. V. Kondrashin, V. A. Yurchyonkov [et al.]; – Moscow; Saransk: 2017. – 1048 p.

8. Yurchyonkov, V. A. Nachertanie mordovskoj istorii [Outlining Mordovian history] / V. A. Yurchyonkov. – Saransk: Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia, 2012. – 612 p.

9. Yurchyonkov, V. A. Korenizaciya apparata v Mordovskoj ASSR kak sozdanie i nasazhdenie novoj nacionalnoj elity (1928 – 1938 gg.) [Indigenization of the apparatus in the Mordovian ASSR as the creation and implantation of a new national elite (1928–1938)] / V. A. Yurchyonkov // Sovetskie nacii i nacionalnaya politika v 1920 – 1950-e gody [Soviet nations and national policy in the 1920s–1950s]: Proc. of the VI Intern. Sci. Conf. «History of Stalinism». – Moscow: ROSSPEN, 2014. – P. 632–640.

10. Yurchyonkov, V. A. «Bolshoj terror» v Mordovii: popytka pereosmysleniya [«The Great Terror» in Mordovia: an attempt at rethinking] / V. A. Yurchyonkov // Vestnik NII gumanitarnyh nauk pri Pravitelstve Respubliki Mordoviya [Bull. of Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia]. – 2017. – № 4 (44). – P. 37–54.

11. Yurchyonkov, V. A. Front bez linii fronta [A front without a front line] / V. A. Yurchyonkov // Dlya nih tyl byl frontom: ocherki, stat’i, vospominaniya, fotodokumenty o truzhenikah tyla v gody Velikoj Otechestvennoj vojny [For them, the rear was the front: essays, articles, memoirs, and photographs about home front workers during the Great Patriotic War]. – Saransk: Mordovian Book Publ. House, 2002. – P. 158–167.

12. Ot VCHK do FSB: istoriya i sovremennost’ Upravleniya FSB RF po Respublike Mordoviya [From the All-Russian Emergency Commission to the Federal Security Service (FSB): the history and present day of the FSB Directorate of the Republic of Mordovia] // Authors-Comps.: N. M. Arsenyev, V. A. Yurchyonkov, A. V. Yarovoy. – Saransk: Mordovian State University Publ. House, 2003. – 376 p.

13. Mordoviya v period Velikoj Otechestvennoj vojny 1941 – 1945 gg. [Mordovia during the Great Patriotic War of 1941–1945]: in 2 vols. Vol. 2 / Ed. V. A. Yurchyonkov. – Saransk: Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia, 2005. – 424 p.

14. Yurchyonkov, V. A. Dubravlag: funkcionirovanie sistemy GULAGa v Mordovii v poslevoennye gody [Dubravlag: the functioning of the Gulag system in Mordovia in the post-war years] / V. A. Yurchyonkov, R. V. Yurchyonkov // Vestnik NII gumanitarnyh nauk pri Pravitel’stve Respubliki Mordoviya [Bull. of Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia]. – 2011. – Vol. 18. No. 2. – P. 50–75.

15. Mordoviya v poslevoennyj period. 1945 – 1953 gg. [Mordovia in the post-war period. 1945–1953]: in 2 vols / Eds.: A. A. Danilov, V. A. Yurchyonkov [et al.]. – Saransk: Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia, 2012. – 468 p.

16. Yurchyonkov, V. A. 1953 god: reakciya vlasti, reakciya obshchestva [1953: the reaction of the authorities, the reaction of society] / V. A. Yurchyonkov // Centr i periferiya [Center and Periphery]. – 2003. – № 1. – P. 6–9.

17. Yurchyonkov, V. A. Vlast’ i obshchestvo v XX v.: regionalnyj aspekt (istoriograficheskij obzor) [Power and Society in the XX century: regional aspect (Historiographic Review)] / V. A. Yurchyonkov, L. A. Kokhanets, E. V. Moiseev [et al.] // Sci. works of NIIGN. – Vol. 1 (118). – 2002. – P. 7–33.

18. Dolenko, D. V. Pravyashchij klass i vlastnye struktury Mordovii: vekhi istorii i sovremennoe sostoyanie [The ruling class and power structures of Mordovia: milestones in history and current state] / D. V. Dolenko, V. A. Yurchyonkov // Mordoviya v period reform [Mordovia during the period of reforms]: materials of the II Merkushkin Sci. Readings. – Saransk: Printing House «Red October», 2001. – P. 58–83.

19. Yurchyonkov, V. A. Mastorava: osnovnye tendencii razvitiya [Mastorava: main development trends] / V. A. Yurchyonkov // Etnograficheskoe obozrenie [Ethnographic Review]. – 1994. – № 1. – P. 15–23.

20. Konichenko, Zh. D. Na poroge reform: obshchestvenno-politicheskaya zhizn’ Mordovii v pervoj polovine 1990-h godov [On the threshold of reforms: socio-political life of Mordovia in the first half of the 1990s] / Zh. D. Konichenko, V. A. Yurchyonkov. – Saransk: Research Institute of Humanities under the Government of the Republic of Mordovia, 2006. – 368 p.