Россия
Статья посвящена описанию фонетических особенностей одного из малоизученных диалектов южного наречия коми-пермяцкого языка. В работе впервые представлены особенности вокалической системы идиома: рассмотрены артикуляционная характеристика и дистрибуция гласных; проанализированы наиболее типичные для идиома комбинаторные фонетические процессы; охарактеризованы особенности акцентуации. Материалом исследования послужила языковая выборка из образцов речи, зафиксированных во время диалектологических экспедиций автора в район проживания носителей изучаемого идиома в 2019, 2022 и 2025 гг. Представленный и проанализированный в работе диалектный материал расширяет представление о нердвинском диалекте коми-пермяцкого языка, позволяет охарактеризовать его современное состояние, дополняет имеющиеся сведения об особенностях коми-пермяцких диалектов и создает основу для дальнейшего обобщающего изучения и описания общекоми диалектного ландшафта.
коми-пермяцкий язык, нердвинский диалект, фонетические особенности, вокализм
Введение
Целенаправленное изучение коми-пермяцких диалектов ведется уже с 20-х гг. XX столетия: достигнуты значимые результаты в деле описания языковой специфики отдельных территориально-языковых разновидностей [1–8] и сравнительно-сопоставительного изучения диалектных микросистем [9, 10]. Однако часть диалектов до сегодняшнего дня остаются обстоятельно не исследованными. Наблюдаемые в настоящее время изменения языковой ситуации в регионе распространения коми-пермяцкого языка, вызванные сокращением численности носителей, оттоком населения с территории Коми-Пермяцкого округа в крупные русскоязычные населенные пункты [11], меняют условия существования диалектов и ведут к их постепенному исчезновению. В связи с этим документация и описание малоисследованных идиомов – неотложная задача коми-пермяцкого языкознания.
Объект настоящей работы – один из неописанных диалектов коми-пермяцкого языка – нердвинский, бытующий на территории современного Ленинского сельского поселения Кудымкарского района Пермского края и являющийся его самой южной территориальной разновидностью. Данный идиом не являлся объектом специального синхронного научного исследования; отдельные сведения о его особенностях кратко отражены в работах В. И. Лыткина [12, с. 26, 51–52; 13, с. 59], Р. М. Баталовой [9, с. 229–230], А. С. Кривощековой-Гантман [14, с. 14–17], А. С. Лобановой [15], С. А. Сажиной [16].
Носителями нердвинского диалекта являются люди старшего и пожилого возраста, использующие родной язык исключительно в сфере семейно-бытового общения; молодежь и дети языком не владеют. В существующей ситуации языкового сдвига изучение и описание рассматриваемого идиома приобретает особую актуальность: необходимы фиксация диалектной речи и всесторонний анализ его специфики на всех языковых уровнях.
Статья сосредоточена на 1) рассмотрении артикуляционных характеристик и дистрибуции гласных описываемого диалекта; 2) анализе комбинаторных фонетических процессов, имеющих место в идиоме; 3) характеристике особенностей акцентуации. Научная новизна работы заключается во введении в оборот и анализе языкового материала, демонстрирующего специфику нердвинского диалекта в области фонетики.
Методологической основой данной работы явились исследования, в которых рассмотрены некоторые аспекты изучения диалектной фонетики на материале коми, коми-пермяцкого и других финно-угорских языков [9, с. 21–123; 10, с. 6–80; 17, с. 89–159; 18–20].
Материалы и методы
Основную эмпирическую базу статьи составили языковые материалы диалектологических экспедиций автора в район проживания носителей нердвинского диалекта в 2019, 2022 и 2025 гг. Сбор лингвистических данных осуществлялся в населенных пунктах Мазунина, Подгора, Пронина, Пятино, Якина, Ленинск Кудымкарского района Пермского края. Иллюстративные примеры в статье приводятся в коми научной транскрипции [21, с. 64–67; 22, с. 30–32]. Для решения поставленных задач в работе использованы традиционные методы лингвистического исследования: описательный и сравнительный. Расшифровка и интерпретация диалектного материала осуществлялись посредством слухоаналитического метода звучащей речи. К анализу диалектного материала применен комплексный недифференцированный подход: выявляются и описываются все языковые элементы независимо от их отношения к диалектным различиям.
Результаты и их обсуждение
Система вокализма нердвинского диалекта представлена семью фонемами: /и/, /э/, /ы/, /ö/, /у/, /о/, /а/. По акустико-артикуляционным характеристикам они совпадают с соответствующими фонемами коми-пермяцкого литературного языка [23, с. 68–69]. В исконных словах фонемы /и/, /ы/, /ö/, /а/ не имеют позиционных ограничений, функционируют как в первом, так и в последующих слогах слова; некоторые ограничения в употреблении присущи гласным /э/, /о/, /у/.
1. Артикуляционная характеристика и дистрибуция гласных
Фонема /и/ – гласный переднего ряда, верхнего подъема, иллабиальный. В слове может занимать любую позицию: 1) анлаут: ин' ‘жена’, ич'ипийаꞏн ‘деверьʼ, иꞏн'дыны ‘посылатьʼ; 2) инлаут: кин ‘кто’, мӧдиꞏк ‘другой’, пӧꞏрис' ‘старыйʼ; 3) ауслаут: уžаꞏли ‘(я) работал’, кыꞏž'и ‘как’, н'и ‘уже’.
Фонема /э/ – гласный переднего ряда, среднего подъёма, иллабиальный. В исконных словах встречается в пределах слова во всех позициях, но в ауслауте, как правило, лишь в одосложных словах: 1) в анлауте: эч'ч'ӧ ‘сюда’, э·на ‘эти’; эм ‘естьʼ; 2) в инлауте: н'эм ‘ничего’,
кукаꞏн'н'эс ‘телята’, пэрнапаꞏс ‘могу’; 3) в ауслауте: мэ ‘я’, тэ ‘ты’. В ауслауте двусложных и многосложных слов гласная [э] не встречается.
Ограничено функционирование данной фонемы и в непервом слоге исконных слов. Фонема [э] в этой позиции встречается в следующих случаях: 1) в показателе множественного числа -эз / -эс / -э: вӧꞏллэз ‘лошадиʼ, кэꞏркуэс ‘домаʼ, иꞏн'каэнысӧ ‘(их) жёнʼ; 2) в показателе эгрессива -с'эн': гоꞏда три·с'эн' ‘лет с трех’, кэ·курс'эн'ыс ‘от (деревни) Кекур’.
Фонема /ы/ – гласный среднего ряда, верхнего подъема, иллабиальный. Встречается в: 1) анлауте: ы·лын ‘далеко’, ы·стыны ‘отправить’; 2) инлауте: пыза·н ‘стол’, кычӧꞏм ‘какой’, оꞏžžык ‘раньше’; 3) ауслауте: ка·йны ‘подниматься’, шуꞏӧны ‘говорят’, ог с'а·мс'ы ‘не умею’.
Фонема /ö/ – гласный среднего ряда, среднего подъема, иллабиальный. Функционирует в позициях: 1) анлаута: ö·тӧрас ‘на улице’, ö·ни ‘сейчас’, ö·тнам ‘(я) один’; 2) инлаута: йöрнӧ·с ‘рубахаʼ, вунö·ти ‘забыл’, та·тöн ‘здесь’; 3) ауслаута: ны·лö ‘им’, баи·тö ‘говорит’, ки·нкö ‘кто-то’.
Фонема /а/ – гласный среднего ряда, нижнего подъема, иллабиальный. В слове может занимать любую позицию: 1) анлаут: а·с'ныс ‘они сами’, ас' ‘пусть’, а·ž'ž'ыны ‘видетьʼ; 2) инлаут: дӧма·с ‘заплатка’, пас' ‘шуба’, бэрга·лны ‘крутиться’; 3) ауслаут: ӧ·нис'а ‘теперешний, современный’, си·йа ‘он’, гуна· ‘гумно’.
Фонема /у/ – гласный заднего ряда, верхнего подъема, лабиальный. Может занимать в слове следующие позиции: 1) анлаут: у·чӧт ‘маленький’, у·мӧл' ‘плохой’, у·на ‘много’; 2 инлаут: йурбы·тны ‘молиться’, ваку·л' ‘водяной’; 3) ауслаут односложных слов: пу ‘дерево’, с'у ‘рожь’, йу ‘пейʼ и др. Фонема [у] практически не встречается в ауслауте двусложных и многосложных исконных слов. Исключение составляют некоторые слова, такие как кэ·рку ‘домʼ, ви·ч'ку ‘церковьʼ, мӧ·йму ‘в прошлом годуʼ, уд'о·рву ‘в позапрошлом годуʼ, восходящие исторически к сложным словам.
Фонема /о/ – гласный заднего ряда, среднего подъема, лабиальный. В исконных словах функционирует в: 1) анлауте: оꞏрсны ‘не’, о·лны ‘жить’, ой ‘ночь’ и 2) инлауте:
коро·с' ‘дом’, н'о·штӧм ‘молодой’, ч'о·ч'ком ‘белый’. В ауслауте исконных слов данная фонема встречается ограниченно: та·во ‘в этом году’, вэжа·йко ‘крестныйʼ, оз ло ‘не станет’.
2. Фонетические явления в области гласных
2.1. Ассимиляция гласных
В исследуемом идиоме имеют место ассимилятивные явления в области гласных. Более широко распространен регрессивный тип уподобления, прогрессивный тип встречается редко. Ассимиляции подвержены гласные [ӧ], [ы] [о], [у], лишь в одной позиции – фонема [а], не замечено уподобление гласных [и] и [э]. Чаще всего под ассимиляцию попадают безударные гласные в предударной и заударной позициях, но также встречаются случаи уподобления гласных под ударением.
В корневой морфеме встречаются оба вида уподобления: а) прогрессивная ассимиляция: коро·с' (< корӧс'); б) регрессивная ассимиляция: мыжы·к (< мужык) ‘мужʼ, ноо·тны (< нуотны < нуӧтны), ышы·нас (< ӧшынас) ‘в окнеʼ, ла·ас (< лоас) ‘будетʼ, па·ам (< поам < пондам) ‘будем / начнёмʼ.
Уподобление по регрессивному типу систематически наблюдается в идиоме при присоединении суффикса множественного числа существительных -эз / -эс к заимствованным и исконным словам с гласным [а] в анлауте ([а] > [э]): па·лкээс (< палкаэс) ‘палкиʼ, испо·ткээс (< испоткаэс) ‘рукавицыʼ, н'и·ткээс (< н'иткаэс) ‘ниткиʼ, шаꞏн'гээз (< шан'гаэз) ‘шаньгиʼ, зо·нкээс (< зонкаэс) ‘парниʼ, и·н'кээслӧ (< ин'каэслӧ) ‘женщинамʼ, с'эмйэ·эскӧт (< с'эмйаэскӧт) ‘с семьямиʼ. В некоторых случаях возможно последующее стяжение гласных: пар'онкэсӧ (< пар'онкээсӧ) ‘паренки-тоʼ.
В суффиксальной морфеме зафиксирован лишь прогрессивный тип уподобления: кру·шкаа (< крушкаӧ) ‘в кружкуʼ, руz'о·говӧй (< руz'огӧвӧй) ‘ржанойʼ, во·локот'ис (< волокӧт'ис) ‘по волокуʼ, пожу·мовӧй (< пожумӧвӧй) ‘сосновыйʼ, йайоой (< йайоӧй < йайовӧй) ‘мяснойʼ, н'о·н'аа (< н'он'аӧ) ‘моя крёстнаяʼ, мӧд бо·кс'ин'ис (< бокс'ин'ыс) ‘с другой стороныʼ, бӧ·рс'ан'ам (< бӧрс'ан'ым) ‘за мнойʼ; ви·ит виыт) ‘масло-тоʼ, с'и·тоо (< с'итоӧ) ‘в ситоʼ, л'э·птӧнӧ (< л'эптӧны) ‘поднимаютʼ, зы·бкаа (< зыбкаӧ) ‘в колыбельʼ, му·ун (< муын) ‘в землеʼ, смэтанаан (< смэтанаӧн) ‘со сметанойʼ, йыˑлаас' (< йылаӧс') ‘острыеʼ, с'ууˑштан (< с'уыштан) ‘засунешьʼ, соро·лтимӧ (< сорӧлтимӧ) ‘замешалиʼ.
Следует отметить, что ассимиляция гласных в нердвинском диалекте получила не столь широкое распространение, как в южных вэовых кудымкарско-иньвенском и нижнеиньвенском диалектах [10, с. 32; 24, с. 112–113].
2.2. Корреспонденция гласных
В идиоме наблюдаются случаи внутридиалектной корреспонденции гласных, источником происхождения которой чаще всего являются вторичные комбинаторные изменения:
[ö] // [ы]: ӧшыꞏн // ышыꞏн ‘окноʼ, ӧꞏд'д'ӧн // ыꞏд'д'ӧн ‘оченьʼ;
[ӧ] // [э]: поꞏсӧž' // поꞏсэž' ‘крыльцо, сениʼ, кэрӧꞏс // кэрэꞏс ‘гораʼ, йӧзаꞏй // йэзаꞏй ‘свекорʼ;
[и] // [а]: уч'иꞏт'ик // уч'аꞏт'ик ‘маленькийʼ;
[ы] // [а]: žэныт'ик // ž'энат'ик ‘коротенькийʼ;
[о] // [у]: тоꞏмӧн // туꞏмӧн ‘в молодостиʼ, горӧꞏтлыны // гурӧꞏтлыны ‘вскрикиватьʼ. У-овая огласовка для данных основ характерна также в коми-язьвинском наречии: тум ‘молодойʼ, гуꞏрөлтнө ‘закричать, вскрикнутьʼ [1, с. 109, 188]).
2.3. Стяжение гласных
Во избежание зияния в диалекте спорадически происходит стяжение гласных на стыке неодносложной основы слова на гласную (чаще всего [а], реже [и], [у]) и морфологического показателя с гласным звуком в анлауте. Данный фонетический процесс замечен в сочетаниях: [аӧ], [аы], [уы], [иӧ], [аы]: ӧ·д'д'ӧн га·жа мэ·стын (< мэстаын) ‘в очень красивом местеʼ, виꞏч'кун (< вич'куын) ‘в церквиʼ, о·лӧмас' (< олӧмаӧс') ‘жилиʼ, вӧ·лӧмас' (< вӧлӧмаӧс') ‘былиʼ, абу уžаꞏлӧмӧс' (< абу уzалӧмаӧс') ‘не работалиʼ, дӧ·равӧй (< дӧраӧвӧй) ‘холщовыйʼ, с'оꞏркн'ивӧй (< с'оркн'иӧвӧй) ‘из репыʼ, кöз'а·йэвас (< кöз'а·йэваыс) и др.
При стяжении гласных на стыке основы и суффиксальной морфемы чаще всего наблюдается сохранение гласной основы1: V1V2 > V1 (виꞏч'кун < вич'куын ‘в церквиʼ); реже – гласной суффикса: V1V2 > V2 (дӧ·равӧй < дӧраӧвӧй ‘холщовыйʼ).
Стяжение гласных систематически происходит также на стыке показателя множественного числа и лично-притяжательного суффикса в формах номинатива существительных множественного числа посессивного склонения 2 и 3 лица единственного числа, в которых два гласных оказались рядом в результате выпадения интервокального согласного [з] из состава форманта множественного числа: кокэзыт > коккэыт > кокккэт ‘твои ногиʼ; с'иннэзыс > с'иннэыс > с'иннэс ‘твои глазаʼ.
2.4. Выпадение гласных
Выпадение гласных в середине и конце слова для нердвинского диалекта в целом нехарактерно.
В ряде южных и северных коми-пермяцких говоров в формах инфинитива и глаголов 3 лица множественного числа настоящего времени конечные гласные часто редуцируются и выпадают: вайӧн ‘несутʼ (< вайӧны), мӧда ӧктын (< мӧда ӧктыны), вэтлӧтӧн (< вэтлӧтӧны) ‘ходятʼ и др. [9, с. 227–228; 5, с. 39; 6, с. 33–34]. Для нердвинского диалекта данное явление не характерно.
Случай синкопы выявлен лишь в одной основе – выпадение гласной ы в слове гырис' ‘крупныйʼ > грис': оˑzzык то·ко гри·с'сö чис'т'и·тлимö ‘раньше только крупную чистилиʼ, с'оꞏрт'н'иыс пö быꞏдмöма грис' и грис' ‘репа, дескать, выросла крупная-крупнаяʼ, грис' копнаꞏ ‘большая копнаʼ.
3. Словесное ударение
Нердвинский диалект характеризуется морфологизированным типом ударения, при котором одни формо- / словообразовательные форманты являются всегда ударными, другие – безударными. В исследуемом идиоме ударными являются:
1) отыменные и отглагольные суффиксы -ӧт, -ӧс, -ис', -ан, -ӧм, -ас и др.: шогӧ·т ‘болезньʼ, каз'тис'а·н ‘поминкиʼ, соролта·с ‘смесьʼ, вэлӧч'ч'ӧ·м ‘учебаʼ, бытта·с ‘приемный ребенокʼ;
2) непроизводные суффиксы существительных: -öг, -ӧс, -ис', -öт, -ын и др.: кымӧ·с ‘лобʼ, майӧ·г ‘колʼ, ч’ики·с’ ‘косаʼ, йукмӧ·с ‘прорубьʼ, пычы·н ‘оторочкаʼ;
3) деминутивный суффикс существительных -ок: курӧжо·ккэз ‘курочкиʼ, ин'као·к ‘женщинаʼ, кэркуо·к ‘домикʼ, вӧро·к ‘лесокʼ;
4) суффикс с пренебрежительным оттенком -шӧн: кан'шӧꞏн ‘кошкаʼ;
5) приставка мэд-, образующая формы превосходной степени прилагательных: мэ·дбасӧк ‘самый красивыйʼ,
мэ·дбур ‘самый хорошийʼ;
6) суффикс высокой степени качества прилагательных -ӧл: ч'ӧскытӧꞏл ‘слишком сладкийʼ, курытӧꞏл ‘слишком горький ʼ, куз'ӧ·л ‘слишком длинныйʼ;
7) первый слог деминутивного суффикса прилагательных / наречий -ын'ик: слабы·н'ик ‘слабенькийʼ, шоч’ы·н’ика ‘редковатоʼ;
8) формант -йан (-ан) в косвенных падежных формах личных местоимений 1 и 2 лица множественного числа, образованных от генитивной основы: ми(й)а·нкӧт ‘с нами’, ми(й)а·нӧс ‘насʼ, ти(й)а·нӧс ‘вас’, ти(й)а·нлӧ ‘вамʼ и др.;
9) суффикс порядковых числительных -ӧт: куимӧ·т ‘третийʼ, н'ол'ӧ·ттэс ‘четвертыеʼ;
10) суффикс собирательных числительных -нан: нийа кыкна·ныс ‘они вдвоемʼ, куимна·ныс пэтисӧ ‘втроем вышлиʼ;
11) глагольные суффиксы -öт, -ал, -ышт (-ыш)2, -öлт, -ас', -уйт, -айт, -ит (-ыт), -ыл как в инфинитивных, так и в личных и императивных формах глагола: чыкӧ·тӧ ‘наводит порчуʼ, виž'ӧ·т ‘смотриʼ, удžа·лӧмӧс' ‘работалиʼ, пука·лан ‘сидишьʼ, баи·тлӧм ‘говорил, оказываетсяʼ, йурбы·тны ‘молитьсяʼ, ас' кос'мы·штӧ ‘пусть подсохнетʼ, с'уйы·шны ‘засунутьʼ, т'ут'т'а·с'ан ‘качаешься на качеляхʼ, ч'эч'ч'ӧ·лтан ‘подпрыгнешьʼ, танцу·йтӧнӧ ‘танцуютʼ, гӧн'а·йтлисӧ ‘гонялиʼ, запты·лисӧ ‘запасалиʼ и др.;
12) деепричастный суффикс -икӧ: шонди пукс'и·кӧ ‘во время восхода солнца’;
13) суффиксоид -быт, образующий наречия времени: ойбы·т ‘всю ночьʼ.
К суффиксам, которые перетягивают ударение на предшествующий слог относятся:
1) деминутивный суффикс прилагательных -ик:
н'эбы·т'ик ‘мягонькийʼ, но н'э·быт ‘мягкийʼ; вэкн'а·т'ик ‘узенькийʼ, но вэ·кн'ыт ‘узкийʼ, куры·т'ик ‘горьковатыйʼ, но ку·рыт ‘горькийʼ;
2) суффикс -м в глаголах, образованных от двусложных прилагательных: ч'оч'ко·ммыны ‘побелетьʼ, но ч'о·ч'ком ‘белыйʼ; н'оштӧ·ммӧма ‘стал некрасивымʼ, но н'о·штӧм ‘некрасивыйʼ;
3) суффикс сравнительной степени -жык: уна·жыкис' ‘большее количество разʼ, но у·на ‘многоʼ; пӧри·с'жык ‘старшеʼ, но пӧ·рис' ‘старыйʼ, бэднӧ·йжыкӧс' ‘беднееʼ, но бэ·днӧй ‘бедныйʼ; бойо·кжык ‘побойчееʼ, но бо·йок ‘бойкийʼ.
Колебания в постановке ударения наблюдаются в формах причастий на -ан и -ис' – данные суффиксы могут быть как ударными, так и безударными: каз'ти·с'ан лун ‘поминальный деньʼ, йай вундала·н тарэ·лка; йу·ис' морт ‘пьющий человекʼ, горзи·с' ка·га ‘плачущий ребенокʼ.
В нердвинском диалекте встречаются случаи переноса ударения на конечную гласную [а] открытого слога основы или корня главным образом в двусложных словах: öнžа· ‘как это, как бишьʼ мыл'а· ‘почемуʼ, мӧтпырс'а· ‘в другой разʼ, картаꞏ ‘хлевʼ, мымдаꞏ ‘сколькоʼ, эта ыжда· ‘вот такой величиныʼ, икота· ‘кликушествоʼ. Данное явление характерно также для кудымкарско-иньвенских говоров бассейна р. Велвы, говоров кочевского и косинского диалектов [10, с. 44], верхнекамского наречия [25, с. 494] и южных коми-зырянских диалектов (верхнесысольского и лузско-летского) [26, с. 4, 57].
Замечен также перенос ударения на гласную [и] второго открытого слога: пими· ‘войлочная обувь в виде галошʼ, кис'т'и· ‘кистиʼ, йурс'иꞏ ‘волосыʼ, коти· ‘котыʼ. Аналогичные случаи зафиксированы в верхнекамском наречии [25, с. 494], южных коми-зырянских верхнесысольском [26, с. 4] и лузско-летском [27, с. 57] диалектах.
Словоизменительные суффиксы в исследуемом идиоме, как и в других коми-пермяцких диалектах, кроме характеризующихся качественно-вокальным ударением оньковского и нижнеиньвенского, коми-язьвинского наречии [1, с. 33–34; 10, с. 47], являются безударными. Однако наблюдаются случаи переноса ударения на падежный формант в составе наречий и местоимений: ылыс'и·н'
‘издалекаʼ, кыкӧꞏн ‘вдвоемʼ, кыс'иꞏн' ‘откудаʼ, кинлӧ·н ‘у когоʼ, кинлӧ· ‘комуʼ, кинӧ·скӧ ‘кому-тоʼ, кинӧ·с ‘когоʼ, кычӧ· ‘кудаʼ, кычӧ·чкӧ ‘до какого-то местаʼ и др. Аналогичные случаи зафиксированы нами в верхнекамском наречии коми-пермяцкого языка [25, с. 494].
В сложных словах ударение, как правило, падает на вторую часть: посӧ·z’ ‘крыльцоʼ, вэжа·н' ‘крестнаяʼ, н'инкӧ·м ‘лаптиʼ, пэрнапа·с ‘крест (молитвенный жест)ʼ, айаны·л ‘золовкаʼ, горӧ·м ‘устье русской печиʼ, ч’эрин’а·н’ ‘рыбникʼ, ваку·л' ‘водянойʼ.
В ряде случаев ударение имеет смыслоразличительную функцию: н'э·кӧр ‘некогдаʼ – н'экӧ·р ‘никогдаʼ, йу·ышны ‘быстро выпитьʼ – йуы·шны ‘немного выпитьʼ, йуа·н ‘питьеʼ – йу·ан ‘пьешьʼ, ола·н ‘жизньʼ – о·лан ‘живешьʼ и др. Процессы фонологизации ударения в той или иной мере характерны для всех коми-пермяцких, частично южных коми-зырянских диалектов, характеризующихся морфологизированным типом ударения, но степень их проявления в них различна [10, с. 49].
Русские заимствования сохраняют ударение языка-источника, однако при присоединении к заимствованным основам собственных грамматических формантов действуют акцентуационные правила диалекта: с'иꞏл'нӧй ‘сильныйʼ, но сил'нӧꞏйжык ‘более сильныйʼ; слаꞏбӧй ‘слабыйʼ, но слабӧйӧꞏл ‘слабоватыйʼ, слабыꞏн'ик ‘слабенькийʼ; ч'эмода·н, но ч'эмодано·к ‘чемоданчикʼ; шал', но шал'о·ккэз ‘шалечкиʼ и др.
Заключение
Проведенный анализ языкового материала позволил выявить основные особенности вокалической системы нердвинского диалекта коми-пермяцкого языка. В изучаемом идиоме функционирует семь гласных фонем, акустико-артикуляционные характеристики которых совпадают с соответствующими фонемами коми-пермяцкого литературного языка. Позиционные ограничения присущи гласным /э/, /о/, /у/; фонемы /и/, /ы/, /ö/, /а/ функционируют в любой позиции слова. Ассимилятивные явления в области гласных по сравнению с другими южными диалектами коми-пермяцкого языка получили в диалекте не столь широкое распространение. В то же время они явились основным источником наблюдаемой в идиоме внутридиалектной корреспонденции гласных [ö] // [ы]; [ӧ] // [э]; [и] // [а]; [ы] // [а]; [о] // [у]. Активным фонетическим процессом в нердвинском диалекте является стяжение гласных, наблюдаемое на стыке неодносложной основы слова на гласную и морфологического показателя с гласным звуком в анлауте. По специфике ударения нердвинский диалект обнаруживает общность с кудымкарско-иньвенским диалектом коми-пермяцкого языка [9, с. 82–89], который является центром возникновения явления морфологизации ударения – его закрепления на определенных суффиксах и слогах [10, с. 43].
Перспектива дальнейшего изучения рассмотренной темы состоит в комплексном исследовании диалектной фонетики коми и коми-пермяцкого языков с целью составления обобщающих исследований, создания диалектных словарей и атласов, отражающих особенности территориальных разновидностей коми языков.
Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.
Диакритические знаки
' – мягкость согласного; · – ударение.
1 V – гласный звук.
2 В глаголах со значением моментативного действия суффикс является безударным.
1. Лыткин, В. И. Коми-язьвинский диалект / В. И. Лыткин. – М.: Изд-во АН СССР, 1961. – 228 с.
2. Баталова, Р. М. Оньковский диалект коми-пермяцкого языка. Унифицированное описание диалектов уральских языков / Р. М. Баталова. – М., 1990. – 205 с.
3. Баталова, Р. М. Нижнеиньвенский диалект коми-пермяцкого языка / Р. М. Баталова. – М.; Гамбург, 1995. – 197 с.
4. Баталова, Р. М. Кудымкарско-иньвенский диалект коми-пермяцкого языка / Р. М. Баталова. – М.; Гамбург, 2002. – 168 с.
5. Лобанова, А. С. Кочёвский диалект коми-пермяцкого языка: дис. … канд. филол. наук / А. С. Лобанова. – М., 1993. – 167 с.
6. Дмитриева, Р. П. Косинско-камский диалект коми-пермяцкого языка (фонетика, морфология): дис. … канд. филол. наук / Р. П. Дмитриева. – Йошкар-Ола, 1998. – 195 с.
7. Пономарева, Л. Г. Фонетика и морфология мысовско-лупьинского диалекта коми-пермяцкого языка: дис. … канд. филол. наук / Л. Г. Пономарева. – Ижевск, 2002. – 207 с.
8. Федосеева, Е. Н. Лексика северного наречия коми-пермяцкого языка: дис. … канд. филол. наук / Е. Н. Федосеева. – Ижевск, 2002. – 280 с.
9. Баталова, Р. М. Коми-пермяцкая диалектология / Р. М. Баталова. – М.: Наука, 1975. – 252 с.
10. Баталова, Р. М. Ареальные исследования по восточным финно-угорским языкам (коми языки) / Р. М. Баталова. – М.: Наука, 1982. – 164 c.
11. Тюленёва, А. М. Коми-пермяцкий язык в языковой ситуации Пермского края / А. М. Тюленёва, Е. В. Ерофеева // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. – 2025. – Т. 17, вып. 1. – С. 62–73.
12. Лыткин, В. И. Диалектологическая хрестоматия по пермским языкам (с обзором диалектов и диалектологическим словарем) / В. И. Лыткин. – М.: Изд-во АН СССР, 1955. – 128 с.
13. Лыткин, В. И. Историческая грамматика коми языка. Введение. Фонетика / В. И. Лыткин. – Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 1957. – Ч. I. – 135 с.
14. Кривощекова-Гантман, А. С. Коми-пермяцкие говоры / А. С. Кривощекова-Гантман, Л. П. Ратегова. – Пермь, 1980. – 69 с.
15. Лобанова, А. С. О некоторых особенностях нердвинского диалекта коми-пермяцкого языка / А. С. Лобанова // Пермистика 10: Вопросы пермской и финно-угорской филологии. – Ижевск: Удмуртский университет, 2009. – С. 221–228.
16. Сажина, С. А. Морфологические особенности нердвинского диалекта коми-пермяцкого языка / С. А. Сажина // Пермские языки в полиэтничном пространстве: история и современное состояние: труды Института языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН. – Вып. 79. – Сыктывкар, 2025. – С. 178–199.
17. Карпова, Л. Л. Диалекты северного наречия удмуртского языка: формирование и современное состояние / Л. Л. Карпова. – Ижевск: МарШак, 2020. – 563 с.
18. Карпова, Л. Л. Фонетические маркеры верхнечепецкого диалекта удмуртского языка / Л. Л. Карпова // Ежегодник финно-угорских исследований. – 2023. – Т. 17, № 4. – С. 462–473.
19. Водясова, Л. П. Фонетические явления в области вокализма в переходном диалекте мокшанского языка / Л. П. Водясова, Г. С. Иванова, Н. В. Иванова // II Ӱпымарий лудмаш (II Васильевские чтения): Актуальные проблемы современной компаративистики. Мат. Всерос. науч.-практ. конф. с межд. уч. – Йошкар-Ола, 2023. – С. 57–64.
20. Эрцикова, Г. А. Об отличительных фонетических явлениях в диалектной речи горных марийцев левобережья Волги / Г. А. Эрцикова // Родной язык как фактор культурной идентичности: мат. межрегион. науч.-практ. конф. с межд. уч. – Ижевск: Национальная библиотека Удмуртской Республики, 2021. – С. 115–120.
21. Современный коми язык: уч. для вузов / под. ред. В. И. Лыткина. – Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 1955. – Ч. I: Фонетика, лексика, морфология. – 312 с.
22. Некрасова, Г. А. Современный коми язык в таблицах и схемах / Г. А. Некрасова. – Сыктывкар: ФИЦ Коми НЦ УрО РАН, 2025. – 234 с.
23. Коми-пермяцкий язык. Введение, фонетика, лексика и морфология: уч. для вузов / под. ред. В. И. Лыткина. – Кудымкар: Коми-пермяц. кн. изд-во, 1962. – 340 с.
24. Лобанова, А. С. Об ассимиляции гласных звуков в диалектах коми-пермяцкого языка / А. С. Лобанова // Пермистика 6: Проблемы синхронии и диахронии пермских языков и их диалектов: сб. статей. – Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 2000. – С. 110–114.
25. Сажина, С. А. Верхнекамское наречие коми-пермяцкого языка: особенности вокализма / С. А. Сажина // Вестник угроведения. – 2024. – Т. 14, № 3 (58). – С. 489–497.
26. Жилина, Т. И. Верхнесысольский диалект коми языка / Т. И. Жилина. – М.: Наука, 1975. – 268 с.
27. Жилина, Т. И. Лузско-летский диалект коми языка / Т. И. Жилина. – М.: Наука, 1985. – 272 с.
